Ярое око - Андрей Воронов-Оренбургский

«...Отрок, в белом холщовом стихаре^[152], чинно нёс светильник с крестиком на высоком древке. За ним хоругви — святые знамёна православные. Тяжёлые, трудные хоругви. Их несли по трое, древки в чехлы упёрты, тяжкой раскачкой двигались — тёмные стрелы-солнца — лучи на них: Успение, Благовещение, Архангелы, Снас-на-Бору, Спас-Золотая Решётка... Чудовские, Двенадцати Апостолов, Иоанн Предтеча... — древняя старина.

Тяжело... Послушники Христовы шли неспешно — красные, со взмокшими на лбах лохмами, шли, ровно пудовики у них были в ногах... И снова — святыня хоругвь — тоже похожа на огромную звезду с лучами, и в этой звезде, в матовом серебре, будто на снежном блеске, светилось Рождество Христово. Блеск от него на солнце нещадно слепил глаза. Звезда покачивалась при шаге, цепляла и звенела об сквозящую лёгкую хоругвь праздника Воскресения Христова. Больше пуда хоругвь-звезда, и на одном-то древке, а не втрояк!

Слёзы жгли людям глаза, но то были слёзы радости, потому как они постигали в этот чудесный миг: есть у Руси такое... выше всего на свете — Святое, Бог!»^[153]

— Сдержимся! Помолчим!! — прогудел низкий бас духовенства. И следом за ним, над склонёнными головами князей, затянулся надтреснутый голос владыки:

— Братие и сыне мои любезные! Научитесь быти благочестивыми делателями по евангельскому слову! Понуждайтесь на дела добрые, светлые, во имя Господа — Спаса нашего ради! Языку удержание, уму смирение, телу порабощение, гневу погубление!..

Морщинистая рука митрополита (призванного на служение в Киев из «смуглых» греков) благословила всех ратников на три стороны.

Величественная процессия в парчовых ризах продолжала вершить крестный ход, окропляя стены Киева, великокняжеский терем, примиряя строптивых господ, вразумляя чрез слово Божье их зверистых старшин и воевод, вселяя в души надежду и силу.

— Господи, силища-то какая... священная! — Князь Василько заворожённо смотрел на движенье хоругвей, и грудь молодеческую переполняла терпкая гордость в союзе с радостью, точно через эту нетленную благодать — в колыханье, блеске и звоне — Праздники и Святые в воздухе плыли над ним, — и персты самого Неба касались его ланит^[154]. Мороз гусил кожу, в горле стоял ком, когда по стальным рядам взрывалось раскатистое, дружное, вдохновенное: «Верую-у! Славься-а! Любо!»

...Князь галицкий Мстислав глубоко вбирал льющийся со всех сторон благовест и крепко ударял себя в плечи и грудь двуперстой щепотью, осеняясь знамением. И все крестились вместе с ним, как перед сечей...

Окружённый многоцветным половодьем просветлённых лиц и хоругвей, наполненный сберегающими словами молитв, он ощутил наконец душевное облегчение, словно упал с его плеч могильный камень, а сам он слился с шествием, песнопениями, чарующим мерцанием церковных риз... И вот уж, не различая молитвенных слов, подчиняясь лишь таинствам торжества, вдохновенным голосам певчих, его жёсткие губы стали шептать молитвы. Он взывал ко всем тем, кто смотрел на мир с сочных киевских небес, из-за белых кружев проплывающих облаков. Нет, он не выпрашивал благ для себя и не стенал о продлении срока дней своих во славе, но взывал к Небесам... Взывал истово, чтоб откликнулись Они и вразумили наконец этот погрязший в безумстве, корысти, вероломстве и зле мир, в котором он, Мстислав Удатный, тлел, погибал без цели, прожигая дни свои, как и другие князья, в буйных пиршествах, диких охотах и братоубийственных стычках.

— Господи Боже, ненавидящих и обидящих нас прости, Господи Человеколюбче. Благотворящим благосотвори. Братиям и сродникам нашим даруй яже ко спасению прошения и жизнь вечную. Уговори князей стояти дружно, любовно за Русь, забыв обиды и распри. Возьми, Владыко, жизнь мою, коли на то жертва нужна! Больше у меня, раба Твоего, нет...

Князь продолжал молиться, а вольный ветер с Днепра перебирал и забрасывал за его плечи длинные русые пряди волос, в которых, как в речных струях, играло солнце... Мимо на холсте несли тёмную, в серебре, огромную икону: Великая глава Спаса, а за ней ещё и ещё — все украшены гирляндами из цветов... Видны взмокшие головы, ясные лысины на солнце, напряжённые шеи, взирающие глаза, в натуге — в мольбе к Богу.

У ступеней каменных от радости задыхается в захлёбе чей-то голос:

— Оно Господня сила, у ликах священных явленная... Заступники наши все, молитвенники Небесные! Дывись, брат! Думаешь, шо... земное це? Ни-и... це уж самое нэбо движется землёю грешной... прославленные все, увенчанные... Христовы слуги... подвигами освеченные навеки... сокровища благих...^[155] А мы все грешные, сквернословы, жадюги, чревоугодники!.. Кайся, брат, не жалей лба!

— Милостив Господь, и Пречистая у нас заступа!.. — тянут высокими голосами певчие.

...Могучие воины рухнули на колени, как трава под косой. Кой-кто из чувствительных в слезах и покаяних пополз... понёс радости и сомнения Пречистой.

...И вновь мелькали хоругви, певчие в кафтанах — цветных, откидных, подбитых — и великое духовенство Киева в серебряных и злачёных ризах; причетники, дьяконы, протопопы в лиловых камилавках^[156], отроки в стихарях, с рипидами^[157], с зажжёнными толстыми, в руку, восковыми свечами; на золочёных древках лики крылатых херувимов^[158], дикирии и трикирии^[159], кадила... и вот просияла золотым слитком высокая митра^[160] архиерея^[161]...

Пели «Царю Небесный»... Процессия торжественно обошла великокняжеские чертоги, щедро окропив святой водой людей, стены и землю. И вот уже последние стяги замаячили у ворот. Не видно стало блеска — одна сплошная чернота колышущихся спин и голов горожан...