Южный бунт. Восстание Черниговского пехотного полка - Оксана Киянская

В ответ Муравьев вывел Крюкова «пред какую-то команду и спросил: “Ребята! Пойдете за мной, куда ни захочу?” – “Куда угодно, Ваше высокоблагородие”».

По свидетельству же ближайшего друга Муравьева, сопредседателя Васильковской управы Михаила Бестужева-Рюмина, «солдат он не приготовлял, он заранее был уверен в их преданности»^[183].

* * *

Пестель на следствии отмечал: Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин «составляют, так сказать, одного человека». Но оценки современниками личности Бестужева-Рюмина разительным образом отличались от их оценок личности Сергея Муравьева. Самый молодой из пяти казненных в 1826 году лидеров заговора, Бестужев-Рюмин, подобно Пестелю, чаще всего вызывал у своих знакомых отрицательные эмоции.

Весьма нелицеприятно характеризовал Бестужева на следствии генерал-майор Михаил Орлов: «Бестужев с самого начала так много наделал вздору и непристойностей, что его к себе никто не принимает».

Не пощадил казненного товарища по Южному обществу и Николай Басаргин, почти тридцать лет спустя написавший, что сердце у Бестужева-Рюмина «было превосходное, но голова не совсем в порядке». В мемуарах же Ивана Якушкина Бестужев-Рюмин и вовсе характеризуется как «взбалмошный и совершенно бестолковый мальчик», «странное существо», причем, по мнению мемуариста, «в нем беспрестанно появлялось что-то похожее на недоумка».

Обстоятельства, при которых возникла дружба «недоумка» с «одним из лучших людей того, да и всякого времени», нам практически не известны. Сами друзья-заговорщики предпочитали на следствии не распространяться на эту тему, и в результате до нас дошло лишь одно смутное показание Бестужева: «Муравьев мне показал участие, и мы подружились. Услуги, кои он мне в разное время оказывал, сделали нашу связь теснее».

Пылкость взаимоотношений Муравьева и Бестужева подчас вызывала удивление и у современников, и у позднейших исследователей. Так, например, тот же Орлов характеризовал эти отношения таким жестоким образом, что историки до сих пор еще не решаются пользоваться этой характеристикой в своих исследованиях: «Около Киева жили Сергей Муравьев и Бестужев, странная чета, которая целый год хвалила друг друга наедине»^[184].

«Сентиментальной и немного истерической взаимной привязанностью двух офицеров, похожей на роман», считал отношения Муравьева и Бестужева историк Г. И. Чулков. И даже Н. Я. Эйдельман удивлялся, анализируя «непонятную дружбу» «видавшего виды подполковника с зеленым прапорщиком»^[185].

Между тем, ничего «странного» и «непонятного» в этой дружбе нет. Во-первых, Муравьев и Бестужев были не только друзьями, но и родственниками. Мать Бестужева-Рюмина, Екатерина Васильевна, урожденная Грушецкая, состояла в кровном родстве с Прасковьей Васильевной Грушецкой, мачехой декабристов Муравьевых-Апостолов^[186]. Скорее всего, познакомились будущие декабристы еще в юности.

Во-вторых, не совсем правы те современники и историки, которые рассуждают о большой разнице в возрасте между Муравьевым и Бестужевым. Разница между ними – всего четыре года. Правда, Муравьев был участником Отечественной войны и заграничных походов и имел военный опыт, которым не обладал Бестужев.

Образовательный уровень обоих тоже был примерно равным: Бестужев, хотя не учился за границей и в корпусе, получил блестящее домашнее образование, затем экстерном сдал экзамены в двух учебных заведениях: Московском университете и Пажеском корпусе. И, наконец, было много общего в их характерах: у обоих за внешней «сентиментальностью», «энтузиазмом» и «экзальтацией» скрывались железная воля и решительность.

Естественно, что сближению двух офицеров способствовали общие «несчастья»: как и Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин служил в Семеновском полку – и после «истории» 1820 года тоже был выслан на юг, в армейский Полтавский полк.

Однако в делах тайного общества Муравьев и Бестужев-Рюмин отнюдь не «составляли одного человека». Между друзьями существовали политические разногласия: Муравьев, например, не одобрял радикализма своего друга по вопросу о судьбе «императорской фамилии». Еще в январе 1823 году Бестужев, вняв убеждению Пестеля, дал согласие на «убиение» императора, Муравьев же долго противился этому.

Не нравилась Муравьеву и бестужевская категоричность при решении вопроса о судьбе цесаревича Константина. Когда Бестужев-Рюмин, исполняя отданный «именем Директории» приказ Пестеля, стал требовать от поляков «немедленного истребления цесаревича», Муравьев заметил своему другу: «Зачем хочешь ты взять на себя преступления другого народа, не довольно ли уже того, что мы вынуждены были согласиться на смерть императора?»

Молодой заговорщик прекрасно знал как о конфликте Пестеля с Трубецким, так и о сложностях в отношениях Пестеля и Муравьева-Апостола. «В Тульчине подчеркнуто рассматривали нас скорее как союзников Общества, нежели как составную его часть», – утверждал он на следствии. Однако вопрос о роли самого Бестужева в этом кризисе никогда историками не ставился, предполагалось, что он безусловно поддерживал своего друга в споре с Пестелем.

Судя же по документам, позиция Бестужева-Рюмина была гораздо сложнее.

Показания Бестужева-Рюмина содержат несколько метких характеристик личности и дел председателя Директории. Самая известная из них – в его показании от 27 января 1826 года: «Пестель был уважаем в обществе за необыкновенные способности, но недостаток чувствительности в нем был причиною, что его не любили. Чрезмерная недоверчивость его всех отталкивала, ибо нельзя было надеяться, что связь с ним будет продолжительна. Все приводило его в сомнение; и через это он делал множество ошибок. Людей он мало знал. Стараясь его распознать, я уверился в истине, что есть вещи, которые можно лишь понять сердцем, но кои остаются вечною загадкою для самого проницательного ума».

Эта цитата позволяет сделать вывод: Бестужев действительно хорошо «распознал» лидера южан. В отличие от многих не слишком проницательных современников, он не обвиняет Пестеля в бонапартизме. Он говорит о другом: доверчивый романтический век диктует человеку соответствующую линию, манеру поведения. Человеку недостаточно «чувствительному», недоверчивому скептику невозможно рассчитывать на благоприятное мнение о себе. Однако, как свидетельствуют бестужевские показания, сам относился к Пестелю не так, как «все».

1823, 1824 и 1825 годы – время постоянных контактов Бестужева и Пестеля. Именно на Бестужева-Рюмина была возложена ответственная роль связного между Васильковской управой и Директорией. Взаимная неприязнь Пестеля и Муравьева была известна «всему обществу», Муравьев свое негативное отношение к южному директору даже не пытался скрывать. И во многом благодаря позиции Бестужева между ними не произошло окончательного разрыва.