Батальон смерти - Мария Бочкарева

Однажды туманной ночью, находясь на посту подслушивания, я услыхала какой-то неясный звук. Казалось, что действует рейдовая группа, и я поначалу подумала, что это наши, но, когда спросила пароль, ответа не последовало. В густом тумане ничего не было видно. Мы открыли огонь. Германцы залегли, прижавшись к земле, и долго выжидали.

Они лежали там почти два часа, и мы уже забыли о случившемся. Потом они подползли к нашему посту и вдруг встали перед нами во весь рост. Их было восемь человек. Один из них швырнул в нас гранату, но не попал, и граната разорвалась где-то позади. Мы открыли огонь, убили двоих и ранили четверых. Остальные скрылись.

Когда наш командир получал приказ выслать разведдозор, он вызывал добровольцев. Вооруженные ручными гранатами, около тридцати самых лучших солдат уходили на ничейную полосу, чтобы выявить силы противника, вызывая огонь на себя, или растревожить его, усиленно забрасывая гранатами и открывая стрельбу. Нередко такие разведывательные группы с обеих сторон встречались. Тогда там разгорался настоящий бой. А бывало и так, что одна разведгруппа пропускала разведчиков неприятеля мимо себя, а потом атаковала их с тыла или брала в плен.

Пятнадцатое августа 1915 года стало памятным днем в нашей жизни. В тот день в три часа утра неприятель открыл бешеный огонь по нашим позициям, разбивая и разрывая в клочья наши проволочные заграждения, перепахивая некоторые участки траншей и хороня заживо солдат. Много людей погибло под разрывами снарядов. Мы потеряли в роте пятнадцать человек убитыми и сорок ранеными, а было нас двести пятьдесят. Стало ясно, что германцы замышляли наступление. Наша артиллерия ожесточенно вела ответный огонь, и земля дрожала от грохота канонады. Мы старались найти любое подходящее укрытие, нервы были напряжены от постоянного ожидания атаки. Обращая молитвы к Богу, готовили винтовки и ждали приказов.

В шесть утра германцы вылезли из своих траншей и цепью побежали в направлении наших позиций. Они подходили все ближе и ближе, но нам еще не давали приказа действовать, только артиллерия поливала снарядами. Когда же они приблизились примерно на сто шагов к нашей траншее, был дан приказ открыть огонь. Мы обрушили на врага такой плотный шквал огня, что линии его сразу поредели и в них возникло замешательство. Воспользовавшись этим, мы бросились на германцев, обратили их в бегство и преследовали на всем участке фронта шириной восемнадцать верст, где они начали наступление. Противник потерял в то утро около десяти тысяч человек.

В тот же день мы получили подкрепление и новое снаряжение, в том числе противогазы. Потом стало известно, что ночью перейдем в наступление. В шесть часов вечера наши пушки начали ураганный обстрел немецких позиций. Мы все были сильно возбуждены, хотя старались это не показывать. Собираясь вместе, солдаты и офицеры обменивались мрачными шутками. Многие не надеялись вернуться живыми и писали последние письма своим любимым. Другие молились. Перед наступлением чувство товарищества всегда усиливается до предела. Одни нежно прощаются с друзьями, другие откровенно говорят о предчувствии смерти, доверяя товарищам письма и записки домой. И теперь, как всегда, мы все радовались, когда наш снаряд пробивал брешь в частоколе проволочных заграждений противника или падал прямо в его траншеи.

В три часа поутру прозвучала команда:

– Выдвигайсь! Вперед!

В сильном волнении мы пошли на неприятельские позиции. Наши потери были огромны: первую цепь немцы смели огнем почти полностью, но ее пополнили бойцы из второй цепи. Несколько раз поступала команда залечь. Продвигаясь дальше и достигнув расположения германцев, мы ошеломили их. Один только Полоцкий полк захватил две тысячи пленных, и восторгам нашим не было предела. Мы заняли неприятельские позиции, и ничейная полоса, усеянная телами убитых и раненых, стала теперь наша. Санитаров-носильщиков было мало, и потому командиры призвали добровольцев подбирать раненых. Я была среди тех, кто откликнулся на этот призыв.

Испытываешь большое удовлетворение, когда появляется возможность помочь страдающему. И благодарность скорчившегося от боли парня, которого ты спасаешь, оказывается великой наградой. Мне доставляло огромную радость помочь оцепеневшим от боли людям сохранить жизнь. Когда я вот так склонилась над одним раненым, потерявшим очень много крови, и собиралась поднять его, снайперская пуля прошила мне ладонь между указательным и большим пальцами и, выйдя оттуда, пропорола мягкую ткань левого предплечья. К счастью, я сразу поняла, что раны неопасны, быстро перевязала их и, невзирая на возражения парня, потащила истекающего кровью солдата из опасной зоны.

Я продолжала свою работу всю ночь и была представлена к ордену Св. Георгия 4-й степени «за храбрость в обороне и наступлении и за оказание первой помощи на поле боя, несмотря на полученное ранение». Но я его так и не получила. Меня наградили медалью 4-й степени и при этом сказали, что женщина не может носить крест Св. Георгия.

Я была разочарована и огорчена. Ведь известно, что такую награду давали некоторым сестрам милосердия из Красного Креста. Я высказала свое недовольство командиру. Он полностью разделял мою обиду и уверенно заявил, что я, конечно, заслужила этот крест.

– Но, – добавил он, с пренебрежением передернув плечами, – тут же начальство…

Рука у меня болела, и оставаться на передовой я не могла. В нашем полковом полевом госпитале был тяжело ранен санитар, и меня послали туда ему на смену. Я должна была работать под руководством врача и пробыла там две недели, пока не зажила рука. Следуя указаниям доктора, я приобрела такое умение, что он выдал справку, в которой говорилось, что я могу временно исполнять обязанности санитара.

Осень 1915 года прошла без особых приключений. Жизнь наша стала скучной и однообразной. По ночам мы вели наблюдение, согреваясь горячим чаем, который кипятили на маленьких печурках в окопах. С рассветом ложились спать, а день для некоторых из нас начинался в девять часов утра, потому что это был час раздачи хлеба и сахара. Каждый солдат получал рацион – два с половиной фунта хлеба ежедневно. Он частенько был пригорелый снаружи и непропеченный внутри. В одиннадцать часов, когда приносили обед, уже никто не спал: чистили винтовки, чинили одежду. Кухня располагалась постоянно в версте от нас в тылу, и мы посылали туда связных, чтобы притащить обеденные баки к траншеям. Обед, как правило, состоял из горячих щей с небольшим кусочком мяса. А оно нередко бывало порченое. На второе всегда давали кашу – обычную русскую еду. Дневной рацион сахара считался равным трем шестнадцатым фунта. Пока обед несли, он остывал, поэтому нас выручал чай. После полудня получали задания, в шесть вечера ужинали; и это была последняя еда, состоявшая из одного блюда: либо щи, либо каша с селедкой, и к этому мы добавляли свой хлеб. Многие съедали хлеб до ужина или, если были очень голодны, еще в обед, с первым блюдом, и тогда им приходилось просить кусочек у товарищей или ходить голодными.

Каждые двенадцать дней нас сменяли и отводили в тыл на шестидневный отдых. Там нас ожидали бани, устраиваемые Земским союзом, который в 1915 году распространил свою деятельность на весь фронт. Каждой дивизионной баней заведовал врач, имевший в распоряжении сотню рабочих-добровольцев. При каждой бане была также и прачечная, и люди, входя в баню, сдавали свое грязное исподнее, а взамен получали чистое. Когда рота собиралась покинуть окопы и отойти в тыл, в баню посылали сообщение о сроке ее прибытия. Не было ничего другого на свете, чему солдаты так сильно радовались, как баня. Ведь окопы кишели вшами, и люди из-за этого сильно страдали.