Я дрался в СС и Вермахте. Ветераны Восточного фронта - Артем Драбкин

Личное дело военнопленного Гюнтера Куне

– В вашем личном деле не указано, что вы были в СС.Вы это скрыли или просто не отметили?

– Странно… Когда я попал в плен, я себе сказал, что русские не такие тупые, чтобы не знать, какие части были в немецкой армии. Кроме того, у меня была татуировка с группой крови. Я себе сказал, что, когда я буду писать свою биографию, я напишу правду, и пусть меня хоть 50 раз допрашивают, я ничего неправильного не скажу. Надо сказать, что биографию я определенно раз тридцать писал. Последние два года, когда я был в лагере НКВД, особенно часто, особенно про мои политические взгляды, в каких я был частях, где принимал участие в боях и так далее. Так что с самого начала я писал, что 20 июля 1944 года меня принудительно перевели в дивизию «Гитлерюгенд» Ваффен СС. Я точно помню, что в лагере во Владимире, в июле, была прекрасная погода, молодая русская меня допрашивала. Когда она меня спросила, какая моя последняя воинская часть, я сказал, что дивизия Ваффен СС «Гитлерюгенд». Русские не говорят «Хитла», они говорят «Гитлер». Тогда она с отвращением от меня отодвинулась и спросила: «Ты – Гитлер?» Я сказал: я не Гитлер. Она чего-то не поняла, я не знаю, что именно.

В ГДР про плен мы ничего говорить не могли. Во Франкфурте-на-Одере, когда меня передавали, я должен был подписать бумагу о неразглашении. Этого хотели от нас и русские, и наши так называемые восточные функционеры, из комитета «Свободная Германия». В 1950 году искал работу в Гере, где было много машиностроительных предприятий, но они почти все в рамках репараций Советскому Союзу были демонтированы и вывезены. Я пошел в Бюро по трудоустройству и сказал, что я слесарь. Меня семь лет не было дома, я был на казарменном положении и спал на нарах, а они мне предложили работу в Рудных горах. Я отказался и не поехал. Они были этим недовольны и сказали, что я теперь должен искать работу самостоятельно. Я нашел работу. На рабочем месте ко мне подошел руководитель и сказал, что я должен заполнить заявление о вступлении в Общество немецко-советской дружбы, поскольку на этом народном предприятии все 100-процентно обязались вступить в Общество немецко-советской дружбы. Я сказал, что листок с заявлением о вступлении он может забрать обратно, потому что я из этого общества только что вышел, я только что из плена, где пять лет ел сухари и капустный суп. Меня немедленно уволили. Только в 1960-м или в 1962 году, я был уже десять лет дома, я все-таки вступил в Общество немецко-советской дружбы.

Фото, сделанное в лагере военнопленных

– Вот этот костюм на фотографии из лагеря, где вы его взяли?

– У нас в июне была фотосессия. Я обычно ходил в поношенной русской униформе: эти казацко-индийские блузы, знаете, и русское солдатское белье.

Зимой мы носили русские ватные куртки и русские валенки. И русские меховые schapka. В принципе мы одевались как русские. Тот, кто нас фотографировал, пришел к нашему бригадиру и сказал: «Ребята идут фотографироваться, надо их одеть во что-то приличное». На меня надели поношенную куртку вермахта, с которой были спороты все знаки различия, а на рукаве была нашивка woennoplennyi. Их обычно носили те, у кого в лагере был более высокий статус. Рубашка была русская, только что постиранная, галстука у меня не было.

Почтовая карточка военнопленного Гюнтера Куне

– Вы жили на тракторном заводе?

– Нет, я жил в лагере военнопленных, который располагался рядом с заводом. Я все время был на тракторном заводе, я оттуда выходил ровно один раз, на 1 Мая, нас строем и под охраной отвели в кино. Там показывали немецкий фильм «Белый сон», на немецком языке с русскими субтитрами. Еще, я должен сказать, у меня был еще один контакт с гражданскими. Одна старая русская mamochka спросила у нашего бригадира, нет ли у него двух надежных людей, которые ей помогут собрать урожай картошки. Наш бригадир назвал меня и моего товарища, и нас забрала эта старая дама, возраст я сейчас не могу оценить, я был молодой. Мужа у нее уже не было, дети были где-то далеко, но был урожай картошки и овощей. Наш бригадир забрал нас из лагеря, без охраны, и отвел нас двоих к ней, она жила в деревянном доме, по спартански, но прилично. Мы выкопали картофель, перебрали его и сложили в подвал под домом, чтобы он зимой не замерз. Потом это старая дама приготовила нам картошки, у нее была коза, и она дала нам большую миску йогурта. Первый раз в плену я сытно поел. Я эту старую даму никогда не забуду, потом она нас отвела обратно в лагерь. Я в России никогда не пытался бежать из лагеря, потому что я владел русским языком несвободно, и поэтому у меня не было никаких шансов.

– Как вы в лагере относились к антифашистам?

– Я к ним не очень хорошо относился, более того, я их ненавидел, потому что они были гораздо хуже русских. Среди антифашистов были нормальные люди, но те, кого я знал…

Один мой хороший товарищ, с которым мы вместе копали картошку у старой дамы, был из окрестностей Лейпцига. Он служил в военно-морском флоте, его не перевели оттуда в Ваффен СС, как меня. Его в 1948 году отпустили домой, но я это только потом узнал. Он добровольно записался в школу антифашистов. Он учился в школе антифашистов, его досрочно отпустили с обязательством поступить в полицию ГДР, точнее, тогда была еще зона советской оккупации. Он приехал в ГДР, поступил в полицию, учился и стал начальником уголовного розыска в Ростоке. Когда меня из-за эсэсовской татуировки отсортировали в другой лагерь, я ему сказал устно, письменно мы ничего передавать не могли: «Хельмут, если ты попадешь домой раньше, чем я, пожалуйста, съезди к моим родителям и расскажи им, что я еще жив и у меня все хорошо». Он так сделал. Он приехал домой в 1948 году, поехал из Лейпцига к моим родителям и сказал, что у него весточка от Гюнтера, у него все хорошо.

– Когда вы надели эсэсовскую униформу, каким было отношение к вам гражданского населения в Германии?