Убить, чтобы жить. Польский офицер между советским молотом и нацистской наковальней - Стефан Газел

– А что вы собираетесь делать? – спросил я. – Отрывать им головы? Или, как Давид, поражать их камнями из пращи? А они в ответ будут расстреливать ни в чем не повинных людей?

Она немного помолчала, глядя на улицу, с которой уносили тела расстрелянных немцами людей.

– Да, – задумчиво произнесла она, – это не выход... это не выход.

Когда стемнело, мы спустились с крыши и через двор вышли на улицу. Кровь запеклась, и я двинулся к реке, чтобы вымыть лицо.

– Пойдемте ко мне, – предложила женщина. – Я живу недалеко отсюда. У меня вы сможете помыться и сменить одежду.

Она действительно жила совсем близко, на соседней с пивоваренным заводом улице, в жалкой лачуге. Открыв дверь, она вошла в комнату и зажгла масляную лампу. В комнате стояли стул, кровать, два стула. На стене висело несколько фотографий. Женщина скрылась за перегородкой и вскоре появилась с тазом, мылом, полотенцем и кусочком колбасы.

Теперь я мог внимательно рассмотреть свою случайную спутницу. На вид ей было лет тридцать, довольно привлекательная. Она обесцвечивала волосы. Я понял это, потому что корни волос были темными. На обломанных ногтях сохранились следы лака. Ее одежда ничего не могла рассказать о своей хозяйке; в то время люди носили что придется, от мешковины до роскошных, но грязных нарядов, если им не удавалось обменять их на продукты. Бедная обстановка, впрочем, тоже ни о чем не говорила. Такие были времена!

Помывшись и слегка перекусив, я встал, собираясь уходить.

– Не уходите. Я не хочу оставаться одна, – жалобно проговорила женщина. – Кроме того, сейчас комендантский час. Они могут застрелить вас.

Я объяснил, что мне надо идти домой, поскольку брат наверняка волнуется.

– Лучше вернуться завтра, чем никогда не вернуться, – сказала она и, заметив, что я пребываю в нерешительности, добавила: – Просто хочу поговорить с вами. Я тут подумала...

Я сел, но она опять замолчала. Она о чем-то глубоко задумалась, положив подбородок на сцепленные пальцы, но вдруг встрепенулась и спросила:

– Сколько человек сегодня расстреляли?

– Двадцать-двадцать пять.

– Двадцать пять... Двадцать пять. За одного немца. Но ведь это неправильно?

– Конечно, – согласился я.

– Глупо убивать их таким способом, правда?

– Конечно, ведь это были беспомощные люди...

– Вы меня не поняли. Я имела в виду не наших, а немцев.

– Вы что, оплакиваете одного немецкого солдата, в то время как они убивают наших людей?

– Нет, нет, что вы. Я говорю, что глупо убивать немцев и оставлять на виду их трупы. Это будет всегда приводить к массовым расстрелам. Раньше я только слышала об этом, а сегодня увидела своими глазами. Я никогда этого не забуду. Никогда!

Последние слова она выкрикнула с такой яростью, что я даже вздрогнул. Гнев сменился слезами. Она разрыдалась, уронив голову на стол.

– Клянусь Богом, я буду мстить! Пока жива, буду убивать, убивать, убивать! Бог мне свидетель! – опять выкрикнула она.

Я молча ждал, пока она успокоится.

Вы поможете мне? – внезапно спросила женщина. – Мне одной не справиться.

Поскольку я медлил с ответом, она добавила:

– Я знаю, как можно избавляться от убитых немцев. В этом случае не будет никаких массовых убийств.

– Ну и как же?

– Очистная система пивоваренного завода, где мы сегодня прятались, связана с городской системой, сливающей отходы в Вислу.

– Я понял вашу мысль, но через несколько дней тела всплывут.

– Мы можем привязывать к ним камни.

– А если они начнут обыскивать дно и выловят тело в немецкой форме?

– Мы можем раздевать их и сжигать форму.

– Но, не досчитавшись людей, они кинутся их искать.

– Правильно, но как вы не понимаете. Пока они не найдут тела, не будет репрессий. Они решат, что солдаты просто дезертировали.

– А как мы их заманим на пивоваренный завод? Просто выйдем на улицу и будем говорить всем проходящим мимо немцам: «Будьте добры, зайдите сюда».

– Это моя забота. Я буду их приводить.

– Как? Будешь перед ними петь или танцевать?

– Они мужчины, – закричала она, – а я, как ты, наверно, заметил, женщина.

– О!

– Ваше дело стрелять, – резко ответила она, – когда они окажутся внутри.

– Отличный план! – ехидно сказал я. – На выстрелы тут же сбегутся остальные, и нам не сносить головы.

– Ну, тогда можете их душить или бить чем-нибудь тяжелым по голове. Есть же всякие способы, от которых не будет много шума.

Я не счел нужным отвечать.

– Ну, что скажете? – не выдержала она.

Я упорно молчал.

– Тогда идите к черту, раз вы такой слабак! Идите и наслаждайтесь жизнью, а в это время будут убивать наших людей! Уходите! Возможно, они убьют вас завтра, а может, на следующей неделе.

– С таким же успехом они могут убить и вас, – ответил я.

– Могут! Но я все равно успею отомстить!

Она дрожала от гнева и переполнявших ее эмоций.

– Вы когда-нибудь убивали человека? – спросил я, глядя на нее в упор.

– Нет, не убивала, но после сегодняшних событий убью не задумываясь.

– И вы считаете, что сможете приводить немцев на пивоваренный завод?

– Уверена, что смогу, – твердо сказала она. – Ну и что дальше?

– Все следует очень тщательно продумать, – ответил я. – Иначе нам конец, да и не только нам, а многим другим, не имеющим никакого отношения к нашему плану.

– Так я не поняла, вы что, согласны?

– Да.

Она объяснила, что хорошо ориентируется на территории завода, потому что перед войной там работал ее отец. Завод частично пострадал при бомбежках, и там никого не бывает, кроме случайных прохожих, которые роются в завалах. Вода из очистной трубы, соединяющейся с городской канализационной системой, сливается в реку. Кроме того, на заводе есть печи, в которых можно будет сжигать немецкую форму.

Мы решили завтра днем встретиться, осмотреться на месте и сделать необходимые приготовления. Было уже поздно, и я предложил поспать.

– Можете лечь здесь. Начинайте привыкать. Если нам удастся привести свой план в действие, вам придется провести у меня много ночей.

Мы съели остаток колбасы и запили ее водой. Моя случайная знакомая дала мне какие-то покрывала с кровати, я постелил их на пол и лег. Выключив лампу, она разделась и легла в кровать.

Сон не шел, и я вдруг подумал, что так и не узнал ее имени. Все это время мы обращались друг к другу «пан» и «пани».