Сердце бури - Хилари Мантел

Еще один дневник завершен: не очередной красный, а маленький, коричневый, неказистый. Перечитывая свои первые пробы пера, Люсиль не знала, куда деваться от стыда. Она рвала и жгла страницы, поэтому книжицы развалились.

То, что Люсиль писала в дневниках, которые про себя называла официальными, разительно отличалось от содержимого коричневых книжиц. Тон официальных дневников становился все более отвлеченным, и лишь изредка она вставляла туда прочувствованные и яркие пассажи, призванные возбудить читателя или ввести его в заблуждение. Частные дневники для мрачных, строгих мыслей: горьких, записанных второпях. Когда книжица заканчивалась, она запечатывала пакет и распечатывала только затем, чтобы подложить следующую, примерно через год.

Холодным хмурым днем, когда туман скрадывал звук шагов, а большие здания расплывались, Люсиль пришла к главному алтарю Сен-Сюльпис, где они с Камилем венчались три года назад. Ее встретила алая надпись: ОБЩЕСТВЕННОЕ ЗДАНИЕ: СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО ИЛИ СМЕРТЬ. Пресвятая Дева держала на руках безголового младенца, а ее лицо было изуродовано до неузнаваемости.

Если бы я не встретила Камиля, думала Люсиль, я прожила бы самую заурядную жизнь. Некому было бы поощрять мои фантазии. Некому научить меня думать. В одиннадцать лет передо мной расстилались все возможности стать обычной женщиной. А потом мне исполнилось двенадцать, и в наш дом вошел Камиль. Я с первого взгляда поняла, что его навеки.

Жизнь переписывает себя ради нее; Люсиль в это верит.

Дома Камиль трудился при плохом свете. Он поддерживал силы алкоголем и спал по три часа в сутки.

– Ты испортишь глаза, – машинально заметила Люсиль.

– Уже испортил. – Он отложил перо. – Смотри, это будет газета.

– Так вот что ты задумал.

– Правильнее было бы назвать это серией памфлетов, поскольку я единственный автор. Десенн согласился ее печатать. В первом выпуске – он перед тобой – я рассказываю о британском правительстве. После речи Робеспьера в поддержку Дантона любой, кто критикует его, публично расписывается в получении гиней мистера Питта. – Камиль дописал последнюю фразу. – Это не полемика в чистом виде, но мой памфлет даст отпор клеветникам Дантона и подготовит почву к тому, чтобы призывать к милосердию в судах и освободить часть подозрительных.

– Камиль, и ты на это осмелишься?

– Разумеется, если меня прикроют Дантон и Робеспьер.

Люсиль свела ладони:

– Если они договорятся. – Люсиль не рассказала ему о разговоре с Фукье.

– Договорятся, – ответил он спокойно. – Робеспьер осторожничает, и его требуется подтолкнуть.

– Что он сказал о недоразумении с Барнавом?

– Не было никакого недоразумения. Я хотел с ним проститься. Его осудили несправедливо, и я прямо ему об этом сказал.

Так вот чего не хотел слышать Фукье, подумала Люсиль.

– Не то чтобы ему требовалось отпущение грехов, скорее я нуждался в его прощении за то, что способствовал его казни.

– Что сказал Макс?

– Думаю, он меня понял. К тому же его ли это дело? Я познакомился с Барнавом в Версале, на квартире де Вьефвиля. Мы почти не разговаривали, но он заметил меня, словно знал, что мы еще встретимся. В ту ночь я принял решение присоединиться к Мирабо. – Он закрыл глаза. – Тираж пятьдесят тысяч.

После обеда пришла Луиза. Она чувствовала себя одиноко, хотя не желала в этом признаваться, и не хотела сидеть дома, где пришлось бы общаться с матерью. Анжелика забрала детей на несколько дней. Без нее, и особенно когда дома не было мужа, Луиза снова ощущала себя робкой девчонкой, которая носится вверх и вниз по лестнице. На жалобы, что ей нечем заняться, у Дантона был один ответ: «Пойди и купи себе что-нибудь». Однако для себя ей ничего не хотелось, а менять что-либо в квартире она не решалась. Луиза не доверяла собственному вкусу и думала, что муж предпочел бы оставить все, как было при Габриэль.