«Летучий голландец» Третьего рейха. История рейдера «Атлантис». 1940-1941 - А. Селлвуд

– А я думаю, не раньше чем к Рождеству, – заявил третий.

Каждый из них отмечал свой месяц в календаре, а один офицер собирал ставки.

Большинство сходилось на том, что война продлится еще от четырех недель до четырех месяцев.

– А вы как считаете, доктор?

Райль выглядел непривычно задумчивым.

– Если вы настаиваете, я, конечно, выскажу свое мнение, – сказал он. – Полагаю, это будет июль, июль 1944 года.

Это заявление было встречено дружным смехом.

– Вы необычайно оптимистичны, – объявил Фелер.

Доктор пожал плечами и повернулся ко мне:

– А что думаете вы, Мор?

Я улыбнулся:

– Я предполагаю примерно то же, что и вы, Райль. Причем я, пожалуй, поставлю на июль 1945 года.

Когда новый взрыв смеха стих, офицер, собиравший ставки, с улыбкой заявил: вам повезет, если удастся сохранить наличные так долго.

Я так и не получил свой выигрыш. Конечно, к тому времени он изрядно обесценился, но, так или иначе, у меня не было возможности его забрать.

Четыре года… Пять лет… В те дни громких, оглушительных успехов никто так далеко не загадывал, поэтому мы с доктором были с ходу определены в разряд «корабельных пессимистов». Наши предположения всем показались настолько абсурдными, что их никто не воспринял всерьез, даже наш администратор – самый убежденный партиец. Он упорно продолжал внушать основные принципы нацизма дюжине моряков, и май 1940 года оказался для него серебряным месяцем, а июнь и июль – золотыми, как и орел, которому он честно и преданно служил.

Календари и шампанское на войне немного значат.

Норвежское судно «Тиррана» мы заметили 10 июня. Сближение шло медленно на сходящихся курсах, его капитан торжественно объявил:

– Я не могу позволить проклятому голландцу нас обставить!

Гонка продолжалась около трех часов. «Атлантис» приблизился на дистанцию выстрела, и…

Норвежец оказался безрассудной дичью. Едва рядом с судном начали рваться наши снаряды, он открыл ответный огонь и начал выкрикивать в эфир предупреждения. Нам потребовалось тридцать залпов, чтобы заставить замолчать проклятое радио, и «Тиррана», наша вторая жертва, понесла заслуженное наказание.

Когда я поднялся на борт, оказалось, что ее верхняя палуба буквально залита кровью. Она стояла лужами, и невозможно было пройти, чтобы не наступить в одну из них. Пять человек погибли, но было очень много раненых. Капитан пребывал в состоянии шока и, увидев меня, разрыдался, твердя словно заведенный: «Но ведь у Норвегии с вами мир!» Это был новый для меня аргумент и повлек за собой долгие и серьезные размышления на тему важности континентальных побед в то время, как война на море продолжается. С одной стороны, у нас действительно было соглашение с новым правительством Норвегии, но с другой – норвежские суда продолжали выходить в море. Они следовали в порты, находящиеся под британским контролем, везли грузы для англичан и, следовательно, работали на возвращение ссыльного норвежского правительства.

«Тиррана» оказалась ценным призом – это было современное, вместительное и быстроходное судно. Ее груз также был весьма ценным: 3000 тонн пшеницы, 6000 тюков шерсти. Кроме того, она перевозила 178 грузовиков, 5500 ящиков пива, 300 ящиков табака и гору всевозможного продовольствия, среди которого было 3000 ящиков консервированных персиков и 17 000 ящиков джема.

Мы уже забыли вкус фруктов, поэтому какое-то количество персиков оставили себе, но весь остальной груз планировали отправить в Германию. «Тиррана» была слишком ценным призом, чтобы его потопить, к тому же она была быстроходной и выглядела достаточно по-норвежски, чтобы на пути в Германию избежать бдительного ока англичан.

Но на ней оказался и особый груз, несравнимый по ценности с продовольствием или продукцией машиностроения.

На судно была погружена почта Австралийского экспедиционного корпуса, первая после отправки войск в Египет, носившая бесчисленные следы женской любви и заботы. Здесь были посылки с продуктами, сигаретами, конфетами и по меньшей мере 5000 пар носков, связанных из самой лучшей, очень мягкой шерсти.

Писем были тысячи. Они были написаны женами и матерями, сестрами и подругами, отцами, бабушками, дедушками, короче говоря, людьми, проводившими своих любимых на станцию и вернувшимися домой, чтобы излить свое сердце на бумагу. «Припев» в них был один и тот же: «Напиши поскорее», «Напиши, как только сможешь», «Береги себя». Были и другие приписки, читать которые оказалось не менее мучительно: «Надеюсь, тебе понравился пирог, который я отправляю ко дню твоего рождения».

Что же делать, война есть война. С горькой иронией офицеры «Тирраны» рассказали нам, что официальные лица Мельбурна заверили их в полной безопасности здешних вод и предположили, что мины в районе Агульяса – есть не что иное, как наследство, оставленное «Графом Шпее», который потоплен уже несколько месяцев назад.

Мы не могли позволить себе слишком долго возиться с грузом «Тирраны», поскольку, хотя в ее радиопередаче содержались неверные координаты, да и мы быстро пресекли ее, следы нашего сражения были слишком очевидны. Поэтому мы постарались быстрее отправить судно на юг с небольшой призовой командой на борту и приказом спрятаться во льдах и ждать, пока мы к ним не присоединимся.

Англия продолжала сражаться, и к моменту атаки на «Сити оф Багдад» некоторые из нас уже простились с надеждой выиграть в памятном пари.

Огонь был открыт 11 июля, причем в этом действе определенно присутствовал элемент иронии, поскольку судно было бывшим ганзейским кораблем, взятым союзником в качестве репараций после Первой мировой войны. Его обводы были истинно немецкими, а осматривая судно, я обнаружил, что в машинном отделении еще осталось много оборудования, произведенного немецкими фирмами.

После того как судно отказалось остановиться, передало в эфир сигнал SOS, координаты и наше описание, мы открыли огонь. Расстояние между нами составляло менее 3000 метров.

Первый же залп снес переборку между радиорубкой и каютой капитана, ранив радиста и заставив передатчик умолкнуть.

Поднявшись на борт, я заглянул в разбитое помещение, в надежде отыскать там капитана. Армстронг Уайт стоял, склонившись над своим столом, и энергично обшаривал ящики, желая убедиться, что все документы уничтожены. Каюта была полностью разрушена. Капитану явно повезло, что он остался в живых.

Он стоял спиной к пролому и меня не видел. Понаблюдав за ним несколько секунд, я проговорил светским тоном:

– Здесь немного грязновато, не правда ли, сэр?

Он не оборачиваясь буркнул:

– Это уж точно.

– Здорово здесь все разнесли, капитан.

– Да что за идиот… – завопил он и, повернувшись, застыл на месте.

Он был, мягко говоря, потрясен, увидев мою немецкую форму. Не приходилось сомневаться, что капитан «Сити оф Багдада» был докой в своем деле. Его сигналы, почти сразу прерванные нами, оказались услышаны. Несмотря на все наши усилия, их услышали на американском судне и передали запрос: