Судьба штрафника. «Война все спишет»? - Александр Уразов

Мы ехали дальше. На пути встретился какой-то разрушенный рабочий поселок или городок. Среди развалин — снова скопления автомашин с грузами. Стоят, видимо, уже давно — расположились основательно. Время от времени на них налетает вражеская авиация, больше обстреливает, чем бомбит. На выезде из этого населенного пункта мы остановились. Я и другие ребята развели костерок и стали подогревать банки с горохом и свиной тушенкой, греть руки, отогревать замерзший, не поддающийся зубам хлеб. Не успели поесть, прислонившись к саманной обвалившейся стене, как налетела немецкая авиация. Подполковник подал команду: «По машинам!»; «эмки» и наш «студер» тронулись в путь, чтобы не попасть под обстрел авиации: вражеские летчики охотились прежде всего за легковыми автомобилями с высшим командным составом.

Вскоре перестали попадаться и застрявшие машины, стало слышно отдаленное громыхание фронта — мы ехали по недавно освобожденной земле. Проехали противотанковые рвы, эскарпы, полосу минного поля. Ветер в некоторых местах обнажил немецкие мины-тарелки, которые лежали в шахматном порядке прямо на земле и уплотненном снегу. Между ними был расчищен узкий проезд с убранными проволочными заграждениями. Заграждения обычно устраивались в первом ряду на столбах, за ним шла зона из острых закрученных прутов, опутанных колючей проволокой. Если танки под артогнем и одолеют противотанковый ров, то их ждет минное поле, где им не пройти, а пехоту остановят хитроумные проволочные заграждения, охраняемые пулеметным огнем. И все же эта линия обороны где-то была преодолена, и враг покинул ее, оставив даже свои надписи: «Achtung, Mienen!» — написанные с немецкой аккуратностью. Сколько же человеческих жизней отдано за это?!

В целях безопасности мы вышли из машин, которые осторожно, колея в колею, проползли через линию заграждений, а мы прошли мимо упакованной в «тарелки» смерти. В стороне лежали мины, убранные с проезда. Минное поле не демонтировали на случай отступления — тогда оно послужит защитой от тех, кто его создал.

Грохочущий фронт приближался. Видимо, наше командование точно не знало, где мы находимся, машины часто останавливались, командиры смотрели на карты, сличали с местностью. Меня посадили в машину, тоже дали карту и приказали с увеличением масштаба нарисовать кроки нескольких ее квадратов. Потом на этих кроках наносили название частей дивизии, которые там должны были сосредоточиться и отдыхать после тяжелого перехода. Люди размещались в лесах, строили большие шалаши из еловых лап, устилали очищенную от снега землю подстилкой из хвои. Костры разрешали жечь только ночью, чтобы не выдать себя дымами противнику, — «рама» часто летала над нами, и нам приходилось прятаться под деревьями.

Однажды мы выехали на большое поле, обрамленное лесом. На противоположном его конце виднелись какие-то домики. Вечерело. В стороне хутора в небо взлетали ракеты, сверкали строчки трассирующих пуль. Кто на хуторе? Все населенные пункты позади нас сожжены, а этот цел. Может, там немцы? Наши машины стояли, скрытые кустарником, командиры рассматривали хутор в бинокль. Никаких признаков жизни. В самом деле там никого нет или противник затаился?

Тогда заместитель командира дивизии по строевой части приказал Мезенцеву и Яхонтову, держась по отдельности, пойти и разведать хутор. Если там противник — дать знать нам тремя короткими очередями из автомата и отойти назад. Время шло медленно — разведчикам было тяжело двигаться по глубокому снегу.

Сумерки опускались на мир. Мы не могли согреться даже топтанием и похлопыванием, прислушиваясь, не раздадутся ли выстрелы. Кто-то нетерпеливо царапал пальцами за воротником. Начальник парашютно-десантной службы, подполковник, сказал смутившемуся солдату:

— Ничего, не красней, скоро все будем чесаться. Вошь на фронте такая же принадлежность, как и оружие — без нее не обойдется солдат на войне.

Наконец, раздалась условленная длинная очередь из автомата — противника нет, все спокойно! Мы сели в машины и по еле приметной дороге медленно двинулись в сторону хутора. Всем приказали держать оружие наготове — мало ли чего.

Во двор какого-то заводика или фабрики сначала въехал взвод охраны, а затем легковушки. Оказалось, здесь размещался банно-прачечный комбинат и хлебопекарня армии. Прачки и обслуга занимали жилые двухэтажные дома.

Чернявский приказал мне найти свободное помещение с хорошим столом для работы. Я нашел такое помещение.

Прачки, молодые девчата, очень обрадовались нашему приезду и начали распределять парней по своим койкам, выбирая себе по вкусу. Для этого они оставляли свои корыта, прибегали на минутку, выбирали кого-то, приводили к своей постели и говорили:

— Располагайтесь! Я сменюсь в 10 часов вечера! — И уходили.

Пришла невысокая и оттого еще больше кажущаяся юной красивая девушка лет 16, не смущаясь, за руку отвела меня в свою комнату и, указав на постель, сказала:

— Занимайте эту койку, она моя. Меня зовут Катя.

— Хорошо, Катя, я буду вас ждать.

В это время пришел Чернявский и сказал Кате, чтобы вышла на час-два, затем продиктовал приказ частям Дивизии о дислокации на завтрашний день и, показав квадраты на карте, распорядился сделать с них кроки к приказу.

Когда работа была закончена, начштаба ушел посылать связных, а я остался один и прилег на кровать. Начали прибегать одна за другой девчата и спрашивать, где Катя, хотя, думаю, только что говорили с ней, и теперь, сгорая от любопытства, приходили смотреть, какой я у нее. Я ждал Катю, чтобы вместе поужинать из моего продуктового НЗ («неприкосновенный запас», который разрешалось употреблять лишь с разрешения командира в особых случаях).

И вот она пришла. Ничего не скажешь — красавица, но… еще дитя. Однако она проявляла инициативу, и мне было неприятно думать, что ей это явно не впервой. Девушка рассказала, что жила в деревне, но когда начались бои, ушла со взрослыми в лес партизанить. Всех ее родных немцы угнали, а дом и вообще всю деревню сожгли. Когда пришла наша армия, партизаны вступили в ее ряды, а Катю направили вольнонаемной в банно-прачечный отряд. Работать очень тяжело, работают они по 12 часов в две смены, стирают белье и одежду раненых и убитых, которую привозят из медсанбатов и из частей.

Она осталась одна, деваться ей некуда, вот здесь и работает… Меня же все время не покидала мысль: как же такая девчонка соглашается спать с таким дядей? Война обернулась еще одной своей стороной. Я слышал от женщин и мужчин, что «война все спишет», но здесь сама невинность!!! Мне очень хотелось, чтобы я не был у нее первым, чтобы не я был причиной возможных несчастий этой девушки, чтобы совесть моя была чиста. Я не уклонялся, но и не ускорял события, предоставляя инициативу ей. Она принесла сто граммов водки, чтобы мы выпили, но я, конечно, пить не стал, не выпила и она. Мы ели американскую консервированную колбасу с черным полусырым хлебом, и так нам было вкусно и хорошо…

Потом мы обнимались и целовались. К сожалению, когда надежды кажутся уже осуществимыми, все прерывается как в кино — без стука вошел Чернявский и сказал:

— Уразов, собирайтесь. Через пять минут мы едем дальше. Сядете в мою машину.