Чингиз-хан и Чингизиды. Судьба и власть - Турсун Султанов

Первая фраза процитированного пассажа не сразу понятна; казалось бы, городом должна была выглядеть вся ставка в целом, а не только «собственные дома» Бату. Разъяснение вносится другой цитатой из брата Вильгельма: «У Баату двадцать шесть жен, у каждой из которых один большой дом, не считая других, маленьких [домов], которые ставят сзади больших; они представляют собой как бы комнаты, в которых живут рабыни; причем к каждому из этих домов могут прилегать и двести парных повозок. А когда они устанавливают дома, первая жена устанавливает свой двор первым с запада, а затем другие согласно их положению, так что последняя жена будет находится на восточном конце, а расстояние между двором одной госпожи и другой будет равняться броску одного камня. Поэтому двор одного богатого моала будет выглядеть как некий большой город, и, однако, в нем будет чрезвычайно мало мужчин» (Itinerarium. II. 4). Слово curia у брата Вильгельма соответствует монгольскому ordu. Что касается ошибочного перевода братом Вильгельмом монгольского слова orda как «середина», то П. Пелльо предполагает, что наш автор перепутал монг. ordu ‘palais, campement central’ и тюрк, urta или orta ‘середина’, что, по его мнению, является дополнительным доказательством тюркского языкового окружения брата Вильгельма^[44].

Порядок размещения людей в орде подробно описывается в книге Мухаммада ибн Хиндушаха Нахчивани «Дастур ал-катиб фи тайин ал-маратиб», законченной вчерне в 1360 г. В разделе «О назначении йуртчи» он пишет так: «Одно из главнейших дел нужных для государства и управления делами султанства то, что государю в летовках и зимовках, на привалах, станциях и охотничьих стоянках, и вообще в каждом месте, где он остановится, отводится определенный йурт, с тем чтобы царевичи, эмиры, везиры, инаки и государственные сановники и сподвижники его величества, увидев этот йурт, знали каждый где его собственный йурт и где остановиться; пока не назначен йурт государя, до тех пор и их йурт не определяется. Так, например, царевичи располагаются по правую сторону и близ государя. Улусные эмиры также располагаются по правую сторону, которую называют бараунгар; везиры же и члены дивана располагаются на стороне джаунгар, т. е. по левую сторону царского йурта; инаки — вокруг государя, а сановники государства, если они из тюрок, идут в йурт эмиров, а если они из таджиков, то — в йурт везирей. Битикчи, саййиды, казии, имамы и муллы останавливаются перед (походной) соборной мечетью» (Мухамад ибн Хиндушах, л. 232б-233а).

При аудиенции с ханом соблюдались определенные формы придворного этикета: представляемый должен был снять с себя оружие, не касаться порога и веревок шатра, говорить с ханом преклонив колено и т. д. Этикет монгольского двора, придворные празднества и церемонии с той или иной степенью полноты описаны южносунскими дипломатами, Сюй Тином и Пэн Да-я, папским послом Иоанном де Плано Карпини, странствующим францисканцем Вильгельмом де Рубруком, египетскими послами к Берке, путешественником Ибн Баттутой и др. Не вдаваясь в подробности, отмечу лишь, что ханский двор (орду) являлся не просто политическим центром государства, но он одновременно служил и своеобразным государственным университетом, где проходили свою школу государственные мужи. Рассказывается, что был некий неотесанный человек по имени Элджидай, который, нарушив обычай, вступил в связь с наложницей своего старшего брата Илукэ-нойона. Илукэ хотел убить брата, но тот убежал от него и прибыл к Угедей-хану. Угедей прпросил его у Илукэ, и Илукэ подарил его хану. Этот Элджидай постоянно находился в ханской ставке, пишет Рашид ад-Дин, «изучил правила хорошего тона, придворные обычаи и искусства и постепенно превратился в уважаемого эмира» (Рашид ад-Дин. Т. 1. Кн. 1. С. 95).

Во время торжественных церемоний хан восседал на троне, который также являлся одним из основных символов верховной власти.

По сведениям Чжао Хуна, относящимся к 1221 г., монгольский император «восседает в кресле [-сиденье] северных варваров, украшенном головами драконов, обложенными золотом. В [узоре кресла] го-вана [Мухали] местами употребляется серебро, и этим [оно] отличается [от кресла Чингиса]» (Мэн-да бэй-лу, с. 76). Трон Чингиз-хана, о котором Чжао Хун получил сведения из рассказов других лиц, обозначен термином ху-гуан. Ху-чуан — легкое кресло, заимствованное древними китайцами у некитайских племен севера страны. Другой южносунский дипломат — Сюй Тин, также называет трон монгольского хана ху-гуан. Сюй Тин пишет о троне хана Угедея: «Кресло, в котором восседает татарский правитель в шатре, — как сиденье проповедника в буддийском монастыре и так же украшено золотом» (Хэй-да ши-люе, с. 138).

Трон внука Чингиз-хана Гуюка представлял собой настоящее произведение искусства. Трон размещался внутри огромного шатра из пламенно-красного пурпура на высоком помосте. По свидетельству Иоанна де Плано Карпини, «на возвышении был сооружен из досок помост, где был поставлен трон императора. Трон же был удивительным образом вырезан из слоновой кости. На нем также были золото и драгоценные камни, и, если мы правильно помним, и жемчуга. И по ступеням он поднимался на этот [помост], который сзади был круглым. Скамьи также были поставлены вокруг престола, причем знатные женщины сидели на скамьях слева, а справа никто не сидел выше, но князья сидели на скамьях ниже, в середине, а другие же сидели за ними» (LT, IX. 35). Этот трон был сделан пленным русским мастером по имени Козьма.

Исключительной роскошью отличалась орда Хулагуида Газан-хана (правил в 1295–1304 гг.) и орда Джучида Узбек-хана (правил в 1313–1341 гг.). В частности, золотой трон Газан-хана был усыпан жемчугом и яхонтами; он размещался внутри «золотой палатки», поэтому ставка Газан-хана называлась Орду-и заррин («Золотая орда», «Золотая ставка»). Над постройкой «золотой палатки и золотого престола», по свидетельству Рашид ад-Дина, везира и историографа Газан-хана, в течение трех лет трудилась большая группа знаменитых мастеров и искусных зодчих СРашид ад-Дин. Т. III. С. 189–190).

Не всегда ханский трон представлял собой деревянное богато украшенное кресло с ножками. Для многих государей троном служила установленная на возвышении подушка, устланная богато вышитой золотом и украшенной драгоценными камнями подстилкой. Сзади и по бокам ее, чтобы было на что опереться, ставили вертикально три хорошо набитые круглые подушечки. Поэтому в сочинениях средневековых мусульманских авторов нередко можно встретить выражения типа: такого-то усадили на «четырехподушечный престол»; такой-то утвердился на «подушке царствования» и т. п. Испанский посол Руи Гонсалес де Клавихо описывает престол Тимура, устроенный в павильоне, чьи размеры и высота приводили в изумление: «В этом павильоне с одной стороны находилось возвышение из ковров, куда были положены одна на другую три или четыре подстилки; это возвышение предназначалось для сеньора» (Руи Гонсалес де Клавихо, с. 117). В источниках упоминается также «походный трон» (тахт-и раван); он представлял собой нечто вроде балдахина с колонками, раскрашенными и позолоченными, который закрывали при плохой погоде.