Фюрер, каким его не знал никто. Воспоминания лучшего друга Гитлера. 1904-1940 - Август Кубичек

Во всех трудных ситуациях, через которые нам с Адольфом пришлось пройти, именно музыке мы были обязаны нашим внутренним развитием. Не следует забывать, что в те времена не было ни кино, ни радио, и, чтобы послушать музыку, нужно было пойти в концертный зал. Для нас он был центром нашего мира. Все, что побуждало и интересовало нас, так или иначе вращалось вокруг концертного зала. Пока я в мечтах представлял себя дирижером большого оркестра, Адольф занимался проектированием поистине впечатляющих театров самых грандиозных пропорций.

Кроме того, мы познакомились в зрительном зале театра в Линце, и наша дружба развилась из этого знакомства. Дружба, которая началась в небольшом провинциальном театре, продолжилась в Венской опере и Бург-театре и в конце концов закончилась в Байройте, где я сидел на вагнеровских фестивалях в качестве гостя рейхсканцлера Адольфа Гитлера.

Гитлер от природы питал страсть к концертному залу. Я убежден, что она связана с впечатлениями его раннего детства, особенно в Ламбахе. Я не могу вспомнить наверняка, рассказывал ли он мне когда-нибудь что-нибудь о выступлениях бенедиктинского хора. Здесь память меня подводит, но я думаю, что при более тщательном изучении можно обнаружить, что он, вероятно, был вездесущ. Как хорист он имел доступ всюду и, наверное, заинтересовался и другими музыкальными постановками. Прекрасная сцена в стиле барокко была своего рода жемчужиной, и я могу себе представить, что пение на ней в хоре должно было увлечь человека музыкой вообще.

Как двенадцатилетним мальчиком он ходил в Земельный театр Линца из Леондинга, Гитлер описывает в «Майн кампф» следующим образом: «В столице провинции Верхняя Австрия в то время имелся концертный зал, который был относительно неплохим. Там исполняли все. Когда мне было двенадцать лет, я впервые увидел «Вильгельма Телля», а несколько месяцев спустя услышал свою первую оперу «Лоэнгрин». Она сразу же меня зацепила. Мое юношеское увлечение маэстро из Байройта не знало границ. Меня снова и снова привлекали его произведения, и сейчас я считаю, что мне особенно повезло, что я видел скромные провинциальные постановки, так как я знал, что они могут быть еще лучше».

Очень хорошо сказано! Если бы спросили мое мнение, я бы не отозвался так хорошо о Земельном театре Линца. Наверное, из-за того, что чувствовал: мне суждено в будущем быть в нем дирижером, я был более критичен в оценке всего, что в нем было, включая оркестр. Но я, вероятно, был лишен этой способности сильно сопереживать, которая давала ему возможность не замечать явные несоответствия месту и поддерживать иллюзию исполнения произведения. У меня часто возникало впечатление, что независимо от количества недостатков в постановке он видел только художественное содержание самого произведения. Когда по недосмотру рабочего сцены Лоэнгрин выпал из баркаса и, покрытый опилками, вышел из «моря», чтобы залезть назад в баркас и продолжить свое путешествие – отчего смеялся до колик не только зрительный зал, но и Эльза, – даже это не отвлекло его внимание от красоты постановки. В конце концов, какое отношение имеют эти забавные эпизоды к высокой идее великого мастера, которая им владела во время сочинения оперы? Но, несмотря на свою необычную способность не придавать значения вещам, не относящимся к делу, он мог быть и суровым, резким критиком.

Здание Земельного театра было величественным, но сцена – слишком маленькой для постановки опер Вагнера, неподходящей во всех отношениях. Техническим оборудованием, необходимым для достойного постановочного уровня этих произведений, она не была оснащена. Не хватало не только подходящих сценических костюмов, но и гардероба вообще. Оркестр был слишком немногочисленным, чтобы достичь требующегося звукового уровня. Вот один пример. Когда ставили «Мейстерзингеров», партии ряда музыкальных инструментов были выброшены. Это были, как я установил, будучи «техническим экспертом», бас-кларнет, английский рожок и фагот из деревянных духовых инструментов и так называемый вагнеровский рожок из медных духовых инструментов, а в секции струнных инструментов не хватало троих музыкантов. Но если бы даже и были музыканты, играющие на нужных музыкальных инструментах, и в необходимом количестве, все равно в узкой оркестровой яме не хватило бы места, чтобы всех их там разместить. Это было поистине плачевное состояние дел, с которым сталкивались дирижеры. Пытаться исполнять Вагнера с оркестром из двадцати музыкантов было в чем-то авантюрой. Нечего и говорить, что хор был жалким, одетым в неподходящие костюмы и часто требовал снисхождения от публики. Например, в «Мейстерзингерах» всем мужчинам приклеили усы на английский манер, отчего Гитлер пришел в ярость. Для провинциальной сцены солисты были неплохие, но среди них оказалась лишь горсточка настоящих певцов, которые могли петь Вагнера.

Декорации постоянно навлекали на себя критику. Задник декораций колыхался от каждого шага; это особенно раздражало, когда он должен был изображать гористый ландшафт. У меня волосы встают дыбом, когда я вспоминаю пожар, который случился в конце постановки оперы «Риенци». Дворец стоял по центру сцены, а с него выступал балкон, на который вышли Риенци и Ирена, чтобы успокоить толпу. Справа и слева от них горела смола, которая изображала начало «разгорающегося пожара». Рабочий сцены должен был опустить огромное панно с изображением дворца, который лижут яркие языки пламени и уничтожают его. Это панно висело сбоку жесткой распорки. Когда кто-то ослабил распорку, панно с треском упало на пол. Всегда следует принимать в расчет такого рода случайности. Гитлеру все понравилось, и он сказал, что эти «скромные» спектакли таят в себе обещание чего-то лучшего, что мы позднее увидели в Венской придворной опере. Но сейчас меня удивляет то, что такие – с прискорбием приходится отмечать – постановки, не отвечающие соответствующим требованиям, могли «вдохновлять» нас или «приводить в состояние восторга». Идеализм в наших юных сердцах гарантировал то, что мы никогда не были недоброжелательными критиками театральных постановок.

Билеты на оперы Вагнера всегда распродавались. Нам часто приходилось стоять в очереди до двух часов в ожидании, когда откроются двери, если мы намеревались бороться за стоячее место у колонны. Антракты были бесконечными. А так как мы горели восторгом и отчаянно хотели попить чего-нибудь охлаждающего, старый билетер с белой бородой продавал нам по стакану воды, позволяя оставаться на завоеванной нами территории у колонн. Мы клали в пустой стакан мелкую монетку и возвращали его билетеру. Часто спектакль шел до полуночи. Тогда я провожал Адольфа домой, но прогулка до его дома была слишком короткой для того, чтобы мы успели стряхнуть с себя сильные впечатления этого вечера, и поэтому он отправлялся провожать меня до моего дома на Кламмштрассе. За это время он поистине проникался духом этой оперы, и мы вместе возвращались на Гумбольдтштрассе. Не припоминаю, чтобы Адольф когда-нибудь уставал; казалось, ночь воспламеняла его, а утром у него редко были дела. И после спектакля случалось так, что мы ходили взад и вперед между нашими домами, пока я не начинал зевать и глаза мои едва не закрывались.

С детства Адольфа возбуждали сказания о немецких героях. Будучи мальчиком, он не мог ими начитаться. У него была книга Густава Шваба, в которой популярно излагались эти саги из древнегерманской истории. Это была его любимая книга, и на Гумбольдтштрассе она стояла в библиотеке на почетном месте, где всегда была под рукой. Лежа в постели больным, он с головой уходил в таинственный мир мифов, который эта книга открыла для него. Когда мы, будучи студентами, стали жить в Вене, я вспоминаю, что у Адольфа было особенно красивое издание немецких Heldensagen, сказаний о героях, к которым он часто и с жадностью припадал, несмотря на неотложные повседневные проблемы, которые обуревали его в то время.