Пожарский - Дмитрий Володихин

Ляпунов очень быстро перешел к действию. Для его характера промедление вообще нехарактерно. Пламенный ритор и опытный воевода, Ляпунов стремительно увеличивал свое воинство. Первый вождь земского движения «…открыто взялся за оружие: послал сына Владимира с первым войском в Коломну, а сам оставался в Переяславле Рязанском, в ожидании больших подкреплений…». Поток съестных припасов, доселе шедший бесперебойно к столице, разом иссяк. Города закрывали ворота перед польскими фуражирами и сборщиками продуктов. Ноябрь — декабрь — время, когда Ляпунов принялся концентрировать силы и средства.

Угроза, росшая на Рязанщине, страшила московский гарнизон поляков и столичную пропольскую администрацию. Им удалось склонить боярское правительство, формально еще существовавшее, к угодливым и покорным действиям. Бояре написали грамоту Сигизмунду, призывая как можно скорее отправить в Москву Владислава. Русским же послам, жившим у короля под Смоленском почти что в плену, велели во всем подчиниться воле чужеземного монарха. Для Прокофия Ляпунова заготовили послание, «чтоб он к Москве не збирался».^[76]

Но Гермоген отказался ставить подпись под этими истинно рабскими бумагами. По словам летописи, патриарх «…стоял в твердости, яко столп непоколебимый, и, отвечав, говорил им: «Стану писать к королю грамоты, на том и руку свою приложу, и властям повелю руки свои приложить, и вас благословлю писать, если король даст сына своего на Московское государство и крестит его в православную христианскую веру и литовских людей из Москвы выведет, и вас Бог благословляет такие грамоты к королю послать. А если такие грамоты писать, что во всем нам положиться на королевскую волю, и послам о том бить челом королю и положиться на его волю, и то стало ведомое дело, что нам целовать крест самому королю, а не королевичу, то я к таким грамотам не только сам руки не приложу, но и вас не благословляю писать, но проклинаю, кто такие грамоты начнет писать. А к Прокофию Ляпунову стану писать: если будет королевич на Московское государство и крестится в православную христианскую веру, благословляю его служить, а если королевич не крестится в православную христианскую веру и литвы из Московского государства не выведет, я их благословляю и разрешаю, которые крест целовали королевичу, идти на Московское государство и всем помереть за православную христианскую веру».^[77] Главный пособник поляков, Михаил Салтыков, разъярившись, подступил к Гермогену, принялся бранить его и угрожать ножом. Патриарх на угрозы не поддался.

Полякам и русским их прислужникам оставалось положиться на открытую вооруженную силу.

«На рязанские места» отправилась армия, состоявшая из запорожских казаков-«черкасов» и небольшого числа русских ратников, лояльных пропольской администрации.

Запорожцы в ту пору не отличались добрыми чувствами к России. Они нередко вели себя как ландскнехты. На сей раз казаки поработали военными слугами Сигизмунда в борьбе с поднимающимся земским делом. Цели русского православного освободительного движения их не интересовали.

Ну а во главе горстки русских бойцов, склонившихся перед польской властью, встал знатный рязанский дворянин Исаак Никитич Сумбулов (или Сунбулов) — прежний соратник Ляпунова, присягнувший Владиславу. Возможно, Сумбулова мучило ощущение «порушенной чести»: его род восходил к древнему рязанскому боярству, а первенство на Рязани досталось выскочке Ляпунову!^[78] Этот переметчивый человек искал почестей у иноземных хозяев, подчиняясь подлому духу Смуты: взять своё любой ценой. Что ж, каков был сам Ляпунов, таков ему выискался и противник… С той лишь разницей, что в решающий для отечества час Прокопий Петрович оказался честнее.

Сумбулов ворвался на родную Рязанщину, Сумбулов прошел ее с огнем и мечом…

Имея под командой лишь незначительные силы, Ляпунов двинулся на защиту Пронска и отбил город у неприятеля. «Черкасы же пошли к городу Пронску, и осадили Прокофия Ляпунова в Пронске, и утеснение ему делали великое. Услышав же о том, воевода у Николы Зарайского князь Дмитрий Михайлович Пожарский собрался с коломничами и с рязанцами и пошел под Пронск. Черкасы же, о том услышав, от Пронска отошли и встали на Михайлове. Прокофия же из Пронска вывели и пошли в Переславль. Князь Дмитрий Михайлович, приняв от архиепископа Феодорита благословение, пошел опять к Николе Зарайскому…»^[79]

Поляки отправили своих офицеров к Переяславлю-Рязан-скому и под Коломну. Итог их похода Жолкевский подводит со смущением: «Сего было недостаточно и не принесло никакой пользы, ибо москвитянам, знавшим проходы в своей земле, наши не могли воспрепятствовать стекаться и приготовляться тем к уничтожению наших».^[80] Скорее всего, поляки просто не сумели сладить с формирующимся ополчением: они недооценили опасность и бросили на земцев слишком незначительные силы. Позднее Ляпунов уже не дал им возможности исправить роковую ошибку.

Польские военачальники сами позднее признавались в легкомысленном отношении к повстанцам: «Пан Гонсевский^[81] сообщил обо всем королю, советуя выслать из Смоленска людей, чтобы разбить Ляпунова, пока он не очень силен: ведь поначалу у Ляпунова не было при себе и двухсот человек. Но под Смоленском этим советом пренебрегли, а нам выходить из столицы к Переяславлю показалось неразумным, потому что москвитяне ворота нам больше не откроют; а отправим часть [людей] — от наших сил ничего не останется».^[82]

Ясно видно: тогда князь Пожарский уже имел враждебное отношение к пропольской администрации в Москве. Он заранее приготовился к открытому вооруженному сопротивлению. Когда настал час, Дмитрий Михайлович нимало не колебался. Стремительным ударом он вышиб запорожцев из-под Пронска и освободил Ляпунова.

Сколь разнородны две эти личности! Ляпунов — революционер, вития, переменчивая стихия огня. Пожарский — консерватор, тактик, несокрушимая твердь камня. И вот они соединились. Православная вера — то, что лежит в основе консерватизма Дмитрия Михайловича, и то, к чему Прокофий Петрович не допускает свою революционность. Ляпунов, возможно, мечтает о каком-то новом общественном укладе или просто отдается на волю обстоятельств: куда притечет стремительный пожар Смуты, туда и он прибудет с отвагою своей, способностями и честолюбием. Пожарский прямее: для него есть общественная норма — мир службы, родовой чести и монаршей милости. Мир этот падает, и поляки своей двуличной политикой способствуют его разрушению. Так надо противустать им, не размышляя, каково соотношение сил! Бог правому поможет.