Великий Чингис-хан. "Кара Господня" или "человек тысячелетия"? - Евгений Кычанов

«Проночевал Темучжин трое суток в тайге и решил наконец выходить. Взял свою лошадь под уздцы и пошел. Вдруг – неожиданная задержка: с лошади сползло седло. Стал он рассматривать – и видит: седло сползло при туго подтянутой подпруге и нагруднике. Вот так причина задержки?! Тогда стал он раздумывать: «Подпруга еще туда-сюда, но как могла сползти также и подгрудная шлея? Не иначе само небо меня удерживает». И он вернулся назад и провел в лесу еще трое суток. Решил было опять выходить, как смотрит: у самого выхода из тайги, у самого выхода лежит белый валун-камень, величиной с походную юрту, и вплотную закрывает выход. «Не ясно ли, – подумал он, – не ясно ли, что само небо меня удерживает». Провел он в лесу еще девять суток без всякой пищи и думает: «Ужели довести себя до бесславной смерти? Выйду теперь!» И принялся срезать стволы ножом для очистки стрел, срезать деревья, которые не давали прохода, окружая тот белый валун, величиной с юрту, что свалился откуда-то и заслонил проход. Кое-как провел он свою спотыкавшуюся лошадь и уже стал было выходить на прогалину. А тайчиудцы тут как тут, сторожат. Схватили его и повели с собой» [Сокровенное сказание, с. 92].

Мы не станем сосредоточивать внимание читателя на имеющихся здесь фольклорных мотивах – лес укрывает героя, небо, чудесные силы предупреждают его: «не выходи», но он вынужден нарушить их волю, выходит и попадает поэтому в руки преследователей. Обратимся к тому, что пишет Рашид-ад-дин. Он, как мы помним, ни словом не упоминает об убийстве Бектера. В повествовании о меркитах говорится: «Как-то раз во время юности Чингис-хана они одержали над ним победу, и его внезапно захватили в плен. В те дни не существовало обычая быстро убивать пленных, так как, возможно, что-нибудь за них возьмут и тогда их освободят. Это дело произошло так. Однажды Чингис-хан ехал по некоему важному делу; он достиг высокого холма и направился на его вершину; седло вместе с ним отделилось от спины лошади без того, чтобы распустилась подпруга и развязались нагрудные ремни; Чингис-хан упал. Сильно удивившись этому обстоятельству, он сам себе сказал: «Может быть, всевышняя истина не желает, чтобы я ехал по этой дороге, и затрудняет мое дело». Он подумал о возвращении, но сатана снова одержал над ним верх, и Чингис-хан отправился по влечению сердца. Неожиданно некоторое количество людей из племени меркитов напали на него, захватили, увели и стерегли до тех пор, пока, по прошествии некоторого времени, не прислали им кое-что из дому Чингис-хана и не взяли его обратно» [Рашид-ад-дин, т. I, кн. 1, с. 115].

Обстоятельства пленения Темучжина тайчиутами и меркитами, как мы видим, совпадают. Но Рашид-ад-дин упоминает и о тайчиутском плене Темучжина: «В то время, когда между Чингис-ханом и тайджиутами была вражда и распря, эти последние, найдя однажды удобный случай, внезапно схватили Чингис-хана». «Однажды Чингис-хан попал к ним, врагам, в руки. Его освободил… Соркан-Ширэ из племени сулдус» [Рашид-ад-дин, т. 1, кн. 2, с. 86]. Совпадает в основных деталях и рассказ о побеге Темучжина из тайчиутского заточения в «Тайной истории» и у Рашид-ад-дина. Оба рассказа красочны, и то, что автор позволил себе привести их здесь полностью, думаю, не затруднит читателя.

Итак, «Тайная история»: «16-го числа Первого летнего месяца, по случаю праздничного дня полнолуния, тайчиудцы праздновали веселым пиршеством на крутом берегу Онона и расходились, когда уже заходило солнце. На это празднество Темучжина привел какой-то слабосильный парень. Выждав время, когда все праздновавшие разошлись, Темучжин бежал от этого слабосильного парня, вырвавшись у него из рук и всего раз ударив его по голове шейной своей колодкой. Он прилег было в Ононской дубраве, но, опасаясь, как бы его не заметили, скрылся в воду. Он лежал в заводи лицом вверх, а шейную колодку свою пустил вниз плыть по течению. Между тем упустивший его человек громко вопил: «Упустил колодника!» На его крики со всех сторон стали собираться тайчиудцы. Они тотчас же принялись обыскивать рощу Ононскую: светил месяц, и было светло, как днем. Сулдусский Сорган-Шира проходил как раз мимо того места, где Темучжин лежал в заводи. Он заметил его и говорит: «Вот это дело! За то, видно, ты и не мил своим братцам, что так хитер, что

Во взгляде – огонь,

А лицо – что заря.

Но не робей, так и лежи, я не выдам!» – и поехал дальше. Когда стали уговариваться о дальнейших поисках, Сорган-Шира посоветовал: «Давайте снова хорошенько обыщем каждый свой участок обратным путем». Все согласились и пошли каждый обратно тем же своим путем, снова тщательно его обыскивая. Вторично проезжая мимо него, говорит Сорган-Шира: «Лежи себе. Неподалеку тут твои братцы точат на тебя зубы и языки. Но не робей!» – и поехал дальше. И опять уговариваются они о новых поисках, и опять советует Сорган-Шира: «Сынки тайчиудцы! Среди белого дня вы потеряли целого человека, как же можем мы найти его темною ночью? Давайте напоследок хорошенько посмотрим на обратном пути, каждый свою долю, да и по домам; а завтра утром опять сойдемся на поиски. Куда может уйти этот человек с колодкой на шее?» Все согласились и пошли снова повторным поиском. Опять подъехал к нему Сорган-Шира и говорит: «Уговорились кончать поиски, утром будем искать.

Теперь ты выжди, когда мы разойдемся, да и беги домой. Если же тебя кто увидит, смотри, не проговорись, что я тебя видел». И с этими словами уехал.

Выждав, пока они разошлись, Темучжин пошел вниз по Онону разыскивать юрту Сорган-Шира. Он размышлял так: «Еще позавчера… мне пришла очередь ночевать тут… сыновья его (Сорган-Шира) Чимбай с Чилауном жалеют меня. Ночью, видя мои мучения, ослабляют колодку и дают возможность прилечь. А теперь вот Сорган-Шира хоть и заметил меня, а проехал мимо. Не донес. Не спасут ли они меня и в настоящем положении?»

Юрта Сорган-Шира была приметная: все время переливали молоко и всю ночь до самого рассвета пахтали кумыс. Примета – на слух. Идя… на стук мутовки, он и добрался до юрты. Только он вошел, как Сорган-Шира говорит: «Разве я не велел тебе убраться восвояси? Чего ты пришел?» Тогда оба его сына, Чимбай и Чилаун, стали говорить: «Когда хищник загонит малую птичку в чащу, то ведь и чаща сама ее спасает. Как же ты можешь говорить подобные слова человеку, который к нам пришел?» Не одобряя слов своего отца, они сняли с него колодку и сожгли ее на огне, а самого поместили в телегу, нагруженную овечьей шерстью и стоявшую за юртой. Они поручили его заботам младшей сестры, по имени Хадаан, строго наказав ей не проговориться об этом деле ни одной живой душе.

На третий день, подозревая, что его скрывает кто-нибудь из своих же, стали всех обыскивать. У Сорган-Шира обыскивали в юрте, в повозках и всюду, вплоть до исподов сидений. Забрались потом и в телегу, загруженную овечьей шерстью, позади юрты. Разобрали шерсть сверху и стали уже добираться до дна, как Сорган-Шира говорит: «В такую-то жару как можно усидеть под шерстью?» Тогда люди, производившие обыск, слезли и ушли. Когда обыск окончился, Сорган-Шира говорит Темучжину: «Чуть было ты не развеял меня прахом. Ступай-ка теперь и разыскивай свою мать и братьев!» Он дал Темучжину беломордую рыжую яловую кобылу, сварил двухгодовалого барана, снабдил его бурдюком и бочонком, но не дал ни седла, ни огнива. Дал только лук да пару стрел. С таким снаряжением его отпустил…Он нашел своих…» [Сокровенное сказание, с. 94–96].