Антоний и Клеопатра - Колин Маккалоу

— Клеопатра, ты слышишь меня?

— Да, — прохрипела она.

— Кто-нибудь, дайте ей вина! — крикнул он и подождал, пока она не отпила немного вина. — Клеопатра, у меня к тебе послание от Цезаря. Ты свободно можешь ходить по своим апартаментам и есть, что ты хочешь. У тебя будут ножи для фруктов или мяса, ты сможешь видеть, кого захочешь. Но если ты покончишь с собой, твои дети будут немедленно убиты. Это ясно? Ты поняла?

— Да, я поняла. Скажи Цезарю, что я ничего с собой не сделаю. Я должна жить ради моих детей. — Она поднялась на локте, когда вошел бритоголовый египтянин-жрец в сопровождении двух помощников. — Можно мне видеть моих детей?

— Нет, это невозможно.

Она упала на спину, закрыла глаза изящной рукой.

— Но они еще живы?

— Я и Прокулей даем слово, что они живы.

— Если женщины хотят править как монархи, — сказал Октавиан своим четырем компаньонам за поздним обедом, они не должны выходить замуж и рожать детей. Женщина очень редко может перешагнуть через материнскую любовь. Даже Клеопатрой, которая, наверное, убила сотни людей, включая сестру и брата, можно управлять, просто угрожая ее детям. Царь царей способен убить своих детей, но только не царица царей.

— Какова твоя цель, Цезарь? Почему бы не получить выкуп за ее жизнь? — спросил Галл, в уме сочиняя оду. Или все это для того, чтобы она приняла участие в твоем триумфальном параде?

— Последний пленный, кого я хочу видеть на моем параде, — это Клеопатра! Представь, что наши сентиментальные бабушки и мамы на всем пути парада увидят эту бедную, тощую, трогательную маленькую женщину! Она — угроза Риму?! Она — колдунья, соблазнительница, проститутка? Мой дорогой Галл, они будут плакать над ней, а не ненавидеть ее. Ведра слез, реки слез, океаны слез. Нет, она умрет здесь, в Александрии.

— Тогда почему не сейчас? — спросил Прокулей.

— Потому что, Гай, сначала я должен сломить ее. Она должна принять новую форму войны — войны нервов. Я буду играть на ее уязвимости, терзать ее беспокойством о судьбе детей, держать ее на острие ножа.

— Я все еще не понимаю, — хмуро сказал Прокулей.

— Все это имеет отношение к тому, как она умрет. Как бы она ни покончила с собой, весь мир узнает, что это был ее выбор, а не убийство по моему приказу. Я должен выйти из этой истории чистым, римским аристократом, который хорошо относился к ней, предоставлял ей полную свободу во дворце и ни разу не пригрозил ей смертью. Если она примет яд, винить будут меня. Если она заколется, обвинят меня. Если она повесится, я виноват. Ее смерть должна быть настолько египетской, чтобы никто не заподозрил моего участия в ней.

— Ты ее не видел, — сказал Галл, протягивая руку за голубем с хрустящей корочкой, начиненным необычными вкусными специями.

— Нет, и не хочу видеть. Пока. Сначала я должен сломить ее.

— Мне нравится эта страна, — сказал Галл, пробуя языком странную смесь вкусов.

— Приятно это слышать, Галл, потому что я оставлю тебя здесь управлять от моего имени.

— Цезарь! Ты можешь это сделать? — спросил благодарный поэт. — Это будет провинция под контролем сената и народа Рима?

— Нет, этого нельзя допустить. Я не хочу, чтобы какой-нибудь казнокрад проконсул или пропретор был послан сюда с благословения сената, — сказал Октавиан, жуя то, что он счел египетским эквивалентом сельдерея. — Египет будет принадлежать лично мне, как Агриппа в действительности сейчас владеет Сицилией. Небольшая награда за мою победу над Востоком.

— Сенат позволит тебе?

— Будет лучше, если позволит.

Четверо смотрели на него и видели в каком-то ином свете. Это был уже не тот человек, который несколько лет тщетно боролся против Секста Помпея и поставил все на желание своей страны дать клятву служить ему. Это был Цезарь, сын бога, уверенный, что настанет день — и он будет богом и неоспоримым хозяином мира. Твердым, холодным, отстраненным, дальновидным, не влюбленным во власть ради самой власти, неутомимым защитником Рима.

— Так что мы будем делать сейчас? — поинтересовался Эпафродит.

— Ты расположишься в большом коридоре у покоев царицы и будешь записывать всех, кто входит к ней. Никто не должен приводить к ней детей. Пусть она потомится несколько недель.

— Разве тебе не нужно было срочно уехать в Рим? — спросил Галл, мечтающий, чтобы его скорее предоставили самому себе в этой замечательной стране.

— Я не двинусь, пока не достигну цели. — Октавиан поднялся. — На улице еще светло. Я хочу увидеть гробницу.

— Очень красиво, — прокомментировал Прокулей, когда они проходили по помещениям, ведущим к комнате с саркофагом Клеопатры. — Но во дворце намного больше красивых вещей. Ты думаешь, она сделала это намеренно, чтобы мы позволили ей сохранить свои украшения для жизни после смерти, в которую они верят?

— Может быть.

Октавиан осмотрел комнату с саркофагом и сам саркофаг из алебастра с искусно нарисованным портретом царицы на крышке.

Из двери в дальнем конце комнаты донесся зловонный запах. Октавиан прошел в комнату с саркофагом для Антония и в ужасе остановился как вкопанный. Что-то напоминающее Антония лежало на длинном столе, его тело было погружено в раствор натриевой соли, лицо еще оставалось на поверхности, потому что мозг Антония надо было вынуть по кусочкам через ноздри, а потом полость черепа заполнить миром, кассией и крошками фимиама.

Октавиана чуть не вырвало. Жрецы-бальзамировщики вскинули головы и вернулись к прерванной работе.

— Антоний, мумифицированный! — поразился он. — Смерть неримлянина, но именно такой смертью он хотел умереть. Я думаю, на эту процедуру уйдет месяца три. Только потом они удалят натрий и завернут его в бинты.

— Клеопатра захочет того же?

— О да.

— И ты разрешишь продолжать этот отвратительный процесс?

— А почему бы и нет? — равнодушно ответил Октавиан и повернулся, чтобы уйти.

— Вот для чего отверстие в стене. Чтобы жрецы могли приходить и уходить. Когда работа будет закончена — с ними обоими, — двери запрут и отверстие заделают, — сказал Галл, показывая дорогу Октавиану.

— Да. Я хочу, чтобы они оба стали мумиями. Таким образом они будут принадлежать Древнему Египту и не станут лемурами, преследующими Рим.

Проходили дни, а Клеопатра отказывалась сотрудничать. На Корнелия Галла снизошло прозрение, почему Октавиан не хочет видеть царицу: он ее боялся. Его безжалостная пропагандистская кампания против царицы зверей победила даже его. Он опасался, что, если встретится с ней лицом к лицу, сила ее колдовства возьмет над ним верх.

На каком-то этапе она начала голодать, но Октавиан прекратил это, пригрозив убить ее детей. Старая хитрость, но она всегда срабатывала. Клеопатра снова стала есть. Безжалостная война нервов и воли продолжалась. Ни одна сторона не хотела сдаваться.