ГУЛАГ - Энн Эпплбаум

И наконец, вместо того чтобы ослабить репрессии после войны, советское руководство начало новую кампанию арестов. Опять пострадала армия, другими мишенями стали “избранные” нацменьшинства, в том числе советские евреи. В разных городах разоблачались “антисоветские” нелегальные молодежные организации^[1648]. В 1947‑м был издан указ о запрещении браков между гражданами СССР и иностранцами. Фактически запрещалась любая связь с иностранными гражданами. Карались советские ученые за передачу научных сведений зарубежным коллегам. В 1948‑м вышел указ о выселении колхозников, не вырабатывающих обязательного минимума трудодней. За этот год в отдаленные края на спецпоселение было без суда и следствия выслано более 23 000 колхозников^[1649].

Сохранились рассказы о некоторых менее обычных арестах конца 1940‑х годов. Согласно недавно рассекреченным разведданным, полученным от немецкого военнопленного, в ГУЛАГе, возможно, находились тогда два американских летчика. В 1954 году немец, побывавший в советских лагерях, рассказал американцам, что в 1949 году встретил в лагере для военнопленных близ Ухты в Республике Коми двух летчиков ВВС США. Их самолет потерпел аварию в районе Харькова. Их обвинили в шпионаже и, если верить словам немца, определили в каторжную бригаду. Одного из них в лагере якобы убил уголовник, другого впоследствии увезли – предположительно в Москву^[1650].

Вокруг Коми АССР циркулируют и другие слухи, более смутные и дразнящие исследователя. Согласно местной легенде, в 1940‑е годы в лагпункте Седь-Вож (тоже близ Ухты) содержалась группа англичан или, по крайней мере, англоязычных. По словам местного историка, эти англичане были разведчиками, сброшенными на парашютах в Германии в конце войны. Красноармейцы захватили их, допросили и доставили в ГУЛАГ под большим секретом, потому что Великобритания и СССР были тогда союзниками. Свидетельств об их присутствии очень мало: местное неофициальное название одного лагпункта “Английская колония” и единичное упоминание в документе московского военного архива о десяти шотландцах в лагере для военнопленных в этом районе^[1651].

Из-за всех этих новых количество содержавшихся в учреждениях ГУЛАГа после войны не уменьшилось, а, наоборот, выросло в начале 1950‑х до максимума. Согласно официальным данным, на 1 января 1950 года в лагерях и колониях ГУЛАГа содержалось 2 561 351 заключенных – на миллион больше, чем в 1945‑м^[1652]. Число спецпереселенцев тоже выросло, причина этого – крупные депортации из Прибалтики, Молдавии и Украины, имевшие целью довершить “советизацию” этих районов. Примерно в то же время власти раз и навсегда разобрались с трудным вопросом о будущности ссыльных, постановив, что все они, включая детей, ссылаются “навечно”. В 1950‑е годы количество ссыльных примерно равнялось количеству лагерников^[1653].

Вторая половина 1948 и первая половина 1949 года принесли еще одну неожиданную трагедию: бывших заключенных, главным образом тех, кого арестовали в 1937–1938 годы и кто совсем недавно, отбыв десятилетний срок, вышел на свободу, начали брать повторно. Эти новые аресты были систематическими, всеобъемлющими и удивительно спокойными. Следствие, как правило, велось упрощенно, спустя рукава^[1654]. Ссыльные, жившие в Магадане и в районе Колымы, поняли, что грядет беда, когда начали узнавать об арестах бывших “политических”, чьи фамилии начинались с первых букв алфавита. Стало ясно, что людей берут в алфавитном порядке^[1655]. Это было и смешно, и трагично. “В тридцать седьмом оно – злодейство – выступало в монументально-трагическом жанре, – пишет Евгения Гинзбург. – <…> Сейчас, в сорок девятом, Змей Горыныч, зевая от пресыщения и скуки, не торопясь составлял алфавитные списки уничтожаемых…”^[1656]

Подавляющее большинство “повторников”, вспоминая свои тогдашние чувства, говорит о безразличии. Первый арест был потрясением, но вместе с тем и уроком: многим впервые пришлось увидеть режим в его подлинном обличье. Второй арест таких новых знаний уже не приносил. “Теперь, в сорок девятом, я уже знала, что страдание очищает только в определенной дозе, – пишет Гинзбург. – Когда оно затягивается на десятилетия и врастает в будни, оно уже не очищает. Оно просто превращает в деревяшку. И если я еще сохраняла живую душу в своей «вольной» магаданской жизни, то теперь-то, после второго ареста, одеревенею обязательно”^[1657].

Ольга Адамова-Слиозберг, когда за ней пришли во второй раз, двинулась было к шкафу за вещами, но остановилась. “Зачем я буду брать с собой вещи? Они пригодятся детям. Ведь совершенно ясно, что я не буду жить. Второй раз пережить это? Нет”^[1658]. Жену Льва Разгона посадили “по новой”, и он спросил почему. Узнав, что ее отправляют в ссылку по старому делу, он потребовал дальнейших объяснений: