Дом правительства. Сага о русской революции - Юрий Слезкин

Неожиданно внутри пустого жилища раздался тонкий пронзительный звук, от которого все похолодели. То ли собачий визг, то ли яростный вопль кошки – и все это сопровождалось урчанием.

Из крошечного отверстия шалашика выскочило какое-то маленькое живое существо и бросилось на людей. Оно было все в крови. Длинные волосы смерзлись в кровавые сосульки и торчали в стороны, ноги худые, черные, словно лапки вороны. Глаза безумные, лицо в спекшейся крови и обмазано капающей свежей кровью. Зубы оскалены, изо рта – красная пена.

Все четверо отпрянули и бросились бежать, не помня себя от страха. Когда оглянулись, этого существа уже не было^[929].

Голощекина засыпали письмами. Сталин и Молотов хотели знать, какие меры предпринимаются для того, чтобы остановить поток беженцев в Китай; Миронов и его коллеги сообщали о многочисленных «случаях смертности» и об использовании провокационных слухов во вражеской пропаганде; Габит Мусрепов обвинял руководство края в «боязни большевистской самокритики в вопросах катастрофического сокращения поголовья скота и голода»; первый секретарь Западно-Сибирского крайкома Роберт Эйхе жаловался на вторжение умирающих от голода казахов и саркастически спрашивал, «почему в этом году контрреволюционная работа бая-кулака была столь успешна, что ему удалось сбить тысячи бедняцко-середняцких хозяйств»; бессчетное количество граждан просили о помощи и молили о снисхождении^[930].

В августе 1932 года председатель краевого СНК Ураз Исаев написал Сталину письмо, в котором обвинил Голощекина в том, что он сваливает свои «грехи» на кулаков и низовых работников, верит (или «хочет верить») в собственный миф о том, «что казахи поголовно решили идти в колхозы», подменяет критику и самокритику «заклинаниями и ругательствами по адресу баев» и пытается решать все проблемы путем массовой переброски разложившихся коммунистов из района в район^[931].

Голощекин отбивался, утверждая, что, несмотря на «клеветнические утверждения» и реальные перегибы, «остается доказанным тот факт», что, в соответствии с предсказанием товарища Сталина, «основная бедняцко-середняцкая масса казахского аула широкой волной добровольно повернула к социализму». Новая волна насилия, инициированная центром осенью 1932 года, придала ему новых сил. 11 ноября 1932 года Голощекин и Исаев подписали директиву о массовых арестах, депортациях и блокаде колхозов, «искусственно замедляющих хлебосдачу». («Задача состоит в том, – писал Сталин в поддержку директивы, – чтобы ударить в первую очередь по коммунистам в районах и ниже районов, находящимся целиком в плену мелкобуржуазной стихии и скатившимся на рельсы кулацкого саботажа хлебозаготовок. Понятно, что при этих условиях СНК и крайком не могли поступить иначе, как перейти на рельсы репрессии».) В октябре и ноябре 1932 года, когда в главные зернопроизводящие районы отправились чрезвычайные комиссии из центра, Голощекин проводил свои собственные расследования. В начале января, выступая на совместном пленуме ЦК и ЦКК, он сказал: «Те итоги, огромные сдвиги, которые дает проведение пятилетки в Казахстане… являются ярким показателем, бьющим по оппортунистам, националистам, против их контрреволюционной клеветы, выпячивающей отдельные отрицательные явления, которые неизбежно появляются в очень сложных процессах, происходящих у нас в Казахстане»^[932].

Через несколько дней Голощекин был переведен в Москву на должность главного государственного арбитра. Он, его вторая жена Елизавета Арсеньевна Виноградова и ее мать и сын от предыдущего брака въехали в квартиру 228 в Доме правительства. По воспоминаниям дочери Воронского Галины, которая часто у них бывала, Елизавета Арсеньевна была «широколицая, очень живая, несмотря на заурядную внешность, чрезвычайно обаятельная». Она была на двадцать лет моложе Голощекина и отличалась крутым нравом. Когда ее сын стал плохо учиться, она отвезла его в другой город, поселила в общежитии и отдала на завод учеником монтера. Через год он вернулся и успешно окончил школу.