"Никогда против России!" Мой отец Иоахим фон Риббентроп - Рудольф Фон Риббентроп

«Однажды я должен был явиться к генералу фон Секту, которого знал еще с Константинополя, и поехать с ним в Версаль. До этого не дошло. Когда мы в Берлине получили текст договора, я прочел его за ночь и выбросил в мусорную корзину в святой уверенности, что не может быть такого немецкого правительства, которое подпишет нечто подобное. Министр иностранных дел граф фон Брокдорф-Ранцау ушел в отставку, но договор все же был затем подписан.

Если до того я еще сомневался, не остаться ли мне на действительной службе в армии, то теперь этот вопрос был решен. Я подал в отставку и снова стал коммерсантом. Решение пойти в экономику далось мне легко, ведь в годы моего пребывания в англоговорящих странах я приобрел значительные коммерческие познания. Тем не менее, поначалу у меня было значительно больше трудностей, чем я ожидал. В Германии в области коммерции люди, очевидно, не доверяли отставному гусарскому обер-лейтенанту и к американскому коммерческому опыту относились в те времена не менее подозрительно.

Несмотря на это уже в начале лета 1919 года я нашел себе подходящее поле деятельности в берлинском филиале старой бременской фирмы, занимавшейся импортом хлопка. Трудности, встретившиеся мне вначале, меня не испугали, а лишь укрепили мое намерение. Действительно, очень скоро у меня вышло добиться того, что владельцы фирмы оформили мне доверенность и, когда мне удалось несколько удачных транзакций, я приобрел все возрастающее доверие своих шефов, показавших себя по отношению ко мне в настоящем ганзейском стиле с великодушнейшей стороны.

Это было для меня особенно важно, поскольку все мое канадское состояние было потеряно, и отец в начинавшееся инфляционное время из-за большого швейцарского долга для моего больного брата попал в очень серьезное финансовое положение. Я смог ему помочь и даже спасти его наумбургский дом. На это, разумеется, были потрачены все мои первые доходы, но трогательная любовь, с которой отец никогда об этом не забывал, явилась для меня наилучшей благодарностью. (…)

В деловом отношении мне в 1920 году пришлось выбирать между Бременом и Берлином. (Владелец бременской хлопковой фирмы предложил моему отцу долю во владении фирмой.) Предприятие моего тестя Хенкеля предложило мне, вместо их скончавшегося сотрудника, долю в берлинском представительстве фирмы. Я выбрал Берлин, решив в то же время основать собственную импортно-экспортную фирму, используя мои уже тогда существовавшие связи в различных европейских странах, прежде всего в Англии и Франции. Мне удалось уже за немногие годы осуществить мой план и добиться приличного успеха. В середине двадцатых годов мое импортно-экспортное предприятие стало одним из самых больших в своей отрасли».

Его описание необходимо немного дополнить. Фирма, в которую вступил отец, являлась, среди прочего, представителем фирмы «Хенкель» в Берлине. Эти фирмы-представители, кстати сказать, были самостоятельными коммерсантами. Их владельцы имели наилучшие отношения с клиентурой, так что их отношения с фирмой, которую они представляли, были вполне взаимными. Только после Второй мировой войны организацией сбыта занялись наемные работники. Эти фирмы-представители представляли не только фирму «Хенкель», но и самые различные иные предприятия их отрасли. Так что владельцы являлись независимыми от представляемых фирм коммерсантами. Лишь из-за клеветы на отца — я уже цитировал Геббельса в этом отношении — следует зафиксировать: отец в то время никоим образом не зависел от своего тестя!

Однако вернемся к коммерческой карьере отца. Он хотел, как уже говорилось, использовать свой зарубежный опыт, создав свое собственное импортно-экспортное предприятие. Отправным пунктом явилась рекомендация, данная ему дедушкой Хенкелем для поездки в Реймс. В Первую мировую войну дедушка Хенкель помог одному французскому деловому партнеру, которого знал через его винные погреба в Реймсе, когда тот, попав под подозрение в шпионаже, оказался в серьезных затруднениях с немецкими оккупационными властями. Дедушка Хенкель за него поручился, поэтому в Реймсе ему были рады.

Отцу сразу же удалось получить представительство в Германии одного из самых значительных французских домов шампанских вин в те времена, а именно фирмы «Поммери». Между отцом и семьей Полиньяк, владельцами дома, возникла многолетняя дружба. Маркиз де Полиньяк помог мне найти в Париже адвоката, когда я находился в очень неприятном для меня французском плену. Отец, со своей стороны, успешно вступился за одного члена семьи, когда у того из-за незарегистрированного охотничьего ружья возникли проблемы с немецкими оккупационными властями.

Чуть позднее отцу удалось стать и единственным представителем в Германии знаменитой английской фирмы «Джонни Уокер». Также и сэр Александр Уокер, владелец фирмы, не раздумывая предоставивший моей матери и мне безвозмездно средства для оплаты французского адвоката, который должен был блюсти мои права пленного против французской юстиции, сохранил верность нашей семье и после войны. Быстро последовал целый ряд других известных иностранных марок спиртного, доверивших фирме отца свое представительство в Германии, так что вскоре он смог назвать ее «Импегрома», что означало «Импорт и экспорт великих марок».

В англосаксонских странах диффамация политических противников имеет намного более долгую традицию, чем у нас. Там в этой области, что характерно для всех опытных специалистов, действуют очень тонко и изощренно. Во время королевского кризиса в 1936 году, например одна английская газета, представлявшая позицию Эдуарда VIII, опубликовала фотографию его брата, герцога Йоркского, убегавшего от журналистов и сфотографированного в тот момент, когда он с развевающимися полами пальто исчезал в дверях своего дома. Это фото снабдили заголовком: «The Duke of York in hurry!» (Герцог Йоркский спешит!). Так как герцог Йоркский в случае отречения короля становился наследником, фотография и подпись к ней производили впечатление, будто герцог Йоркский торопится стать королем. Это высказывание восходит к Бенжамину Дизраэли, атаковавшему своего внутриполитического противника, пожилого премьер-министра Уильяма Юарта Гладстона фразой «an old man in a hurry» («старик торопится»), приписав тому, что, будучи человеком в возрасте, он хотел бы быстро, и притом опрометчиво, свершить историческое деяние. Насколько я знаю, речь тогда шла о «Homebill» («гомруле» (самоуправлении)) для Ирландии. Английские газеты, выступавшие против усилий отца достичь германо-английского сотрудничества, нашли ему определение «the Champagne selling Diplomat» («дипломат — продавец шампанского»). Это определение переняли и некоторые заинтересованные круги в Германии, и оно с тех пор входит в стандартный репертуар уничижительных формулировок, затрагивающих отца. Подобные вещи из времени до большой политической карьеры всегда хорошо подходят для дешевых выпадов. Их преимущественно выделяют у тех, кто не проделал гладкого карьерного пути, лучше всего через партийный пост или государственную должность. Однако странным образом задевает, когда люди — в Германии ли или за границей, — считающие себя убежденными демократами, полагают, что должны насмехаться над коммерческой деятельностью моего отца. Было бы забавно с этой точки зрения рассмотреть происхождение и карьеру наших немецких министров, среди которых несколько лет назад находился обласканный средствами массовой информации министр иностранных дел, не бывший в состоянии, кроме лицензии таксиста, предъявить свидетельства ни о академическом, ни о профессиональном образовании. Отец пребывал, имея в виду попытку унизить его из-за отрасли, в которой он работал со своей фирмой, в наилучшем обществе. Штреземан подвергался нападкам политических противников из-за того, что написал диссертацию о значении производства бутылочного пива в Берлине^[443].