Воспоминания. Время. Люди. Власть. В 2 книгах. Книга 1 - Никита Хрущев

Но наша танковая армия быстро была выведена из строя. Что могли, мы оттаскивали в промоины у берега Дона. Промоины, как правило, зарастают кустарником. Поэтому создавались благоприятные условия для маскировки, укрытия подбитых танков. Решили мы танки тут же и ремонтировать. Не тащить же их в Сталинград. Лучше ремонтировать на месте. Тем более что завод был близко. Рабочие приехали сюда сразу с инструментами, расположились в прибрежных расщелинах и начали ремонт. Члену Военного совета Кириченко мы поручили, чтобы он все время оставался с рабочими и помогал им организовать ремонт.

Противник быстро нащупал нас. С воздуха было видно все-таки, и маскировка оказалась недостаточной. Это ведь не лес был, а кустарник. Враг принялся бомбить и очень досаждал нам упорной бомбежкой. Мы несли потери и в людях, и в танках. Враг, конечно, считал, что там находились не только ремонтируемые, а и замаскированные целые боевые машины. Кое-что все-таки сумели отремонтировать, но танковая армия уже для сил фронта не имела первоначального значения. Возможностей у нее теперь не было, она потеряла большую часть своего состава. Кроме того, танки были старые, с изношенным ресурсом. Одним словом, остались мы практически без танков.

Враг же вплотную подошел к Дону. Хотя на правом берегу мы еще имели войска, но противник уже стрелял по нашему аэродрому на левом берегу. Невдалеке от нас мы расположили аэродром для самолетов связи. Там базировались У-2. Врагу это было видно с высокого берега, и он стрелял как раз через наш домик. Мы уже привыкли к артогню и к непрерывной бомбежке с воздуха батарейного прикрытия переправы. Батарея стояла там мелкого калибра, по-моему, 37-мм пушки. Но однажды мы чуть не пострадали. Когда противник сделал очередной налет, нас предупредили, что два самолета летят прямо на наш домик. С земли всегда кажется, что именно на тебя летит самолет и как раз в тебя стреляет пушка.

Зная это, мы с командующим спокойно продолжали свою беседу на крыльце дома. Там у нас был столик. Вдруг нам крикнул Божко из охраны, что самолеты сбросили на нас бомбы, мы соскочили с крылечка и легли, раздался взрыв. Божко сообщил, что разбита наша машина, ранен шофер Журавлев. Я подошел к автомобилям. Шоферы в ту пору как раз завтракали, было еще утро. Замаскированные машины стояли в вишневом саду. Видимо, противник заметил их и сбросил бомбы. Нам повезло, что домик остался невредим. Пострадал Журавлев: его сильно посекло. Когда противник сбросил бомбы, шоферы и охрана прижались к земле, взрыв конусовидным веером раскидал осколки и зацепил Журавлева. Машину тоже очень сильно побило. А больше никто не пострадал. Живучесть же соседней батареи была удивительной. Сколько раз на нее налетали немцы, все перемешалось с пылью после бомбежки, а батарея живет и ведет огонь! Ее бойцы очень упорно несли свою тяжелую ратную службу.

Я уже говорил раньше о том, что к нам прибыл Еременко и ему выделили какой-то участок в составе фронта. Но так продолжалось недолго. Позвонил Сталин и сказал, что решили назначить новым командующим войсками Сталинградского фронта именно Еременко, а Гордова – его заместителем. Таким образом, Еременко вступил в командование^[392], а Гордов сдал командование и приступил к исполнению новых обязанностей. Положение под Сталинградом в это время ухудшалось. Противник имел превосходство в силах и настойчиво стремился, форсировав Дон, прорваться к Волге. Нами же делалось все, чтобы использовать такую сильную преграду, какой являлся Дон. Но при явном превосходстве в артиллерии и особенно в авиации форсировать Дон не представляло для противника особенно большой трудности. Завязались бои непосредственно на подступах к Сталинграду и южнее города. Упорные бои длились днем и ночью.

Должен сказать, что новый командующий нравился мне своей распорядительностью и, я бы сказал, военной четкостью в управлении войсками. Я поддерживал Еременко. Хотя я неплохо относился к Гордову, но считал, что Еременко, безусловно, как военный руководитель и как командир стоял выше Гордова. Мы с Еременко использовали далее Гордова для направления на особо опасные участки, с тем чтобы он там помогал командирам оказывать противнику более упорное сопротивление. И Гордов делал все, что мог. Я не чувствовал особого его недовольства. Или же он просто умел подавлять в себе такое чувство после того, как был смещен с поста командующего.

Но в скором времени Гордов вышел из строя, был ранен. Когда мне доложили обстоятельства его ранения, меня они обеспокоили. Я был удивлен, как Гордов оказался в такой ситуации, которая кончилась его ранением и вывозом его с места поражения случайными связистами, оказавшимися там в то время. Если бы их не оказалось, то он попал бы в плен. Я не хотел допустить мысли, что здесь имели место какие-то преднамеренные действия со стороны Гордова. Но, с другой стороны, обстановка, при которой он оказался там, была для меня необъяснимой. Не мог же не понимать сам Гордов, какой опасности он себя подвергал.

А произошло, как мне потом доложили, следующее. На том направлении, куда мы с Еременко его послали, шли очень тяжелые бои. Когда он был ранен, на этом участке наших войск почти не было. Отходили один или два танка, и танкисты его предупредили, что наших войск там уже нет. Он не обратил на это внимания и продолжал оставаться со своим адъютантом на возвышенности. Потом налетел самолет противника и сбросил бомбу. Этой бомбой Гордова ранило и контузило, он стал беспомощным. Безусловно, противник схватил бы его. Но отходила также повозка наших связистов, которые сматывали телефонный провод, и наткнулась на генерала. Его погрузили на повозку и вывезли с переднего края. Сейчас же Гордова поместили в госпиталь, а госпиталь быстро направил его в Куйбышев, где находилась его семья. Там он и лечился, а потом вернулся на фронт, но на Сталинградский уже не попал^[393]. Я с ним вновь встретился уже, по-моему, в 1944 году, когда он командовал, кажется, 3-й гвардейской армией и вышел с ней на границу с Польшей. Он хорошо повоевал и успешно закончил войну. Погиб же он уже после окончания войны, в 1951 году, в результате сталинского произвола: был арестован и казнен.

Такой вот неприятный произошел в 1942 году случай с Гордовым. У меня осталась о нем память как о генерале двойственного характера. Я очень ценил его за оперативность, неутомимость, пренебрежение опасностью. Буквально на грани безрассудства он рисковал своей жизнью там, где этого не требовалось от командующего, – вертелся под бомбами или под снарядами. Несколько раз я наблюдал, как он, сняв фуражку, расхаживает себе под пулями. Однажды, помню, поехали мы с ним к Шумилову. Вели бои части его 64-й армии и механизированный корпус Танасчишина^[394]. Очень храбрым человеком был этот Танасчишин. И я видел, как Гордов вел себя равным образом в такой же тяжелой обстановке, и сожалею о незаслуженном конце этого человека, который всю свою жизнь, все свои знания отдал Родине, отдал Красной Армии. Он все отдал для Победы, а когда борьба с врагом завершилась нашей полной победой – был арестован и казнен по распоряжению Сталина!