Боярыня Морозова - Владислав Бахревский

– А вот скажи ты мне, – Алексей Михайлович даже руки за голову закинул, – чего ради Аман уж такой злобой исходит – смотреть и слушать было тошно, я даже отворачивался. Власть ему Артаксеркс пожаловал царскую. Почести – царские. Второй человек после государя. В Персии! Прежняя Персия была не чета нынешней – от Средиземного моря до Индии. Индия тоже была Персией, коли не вру. У Симеона надо спросить, у Полоцкого.

– Аман, видно, от рождения был злой, – сказала Наталья Кирилловна.

– Так-то оно так! Но почему? Почему Мардохею сначала всякое утеснение, слезы, беда неминуемая – и вознесен! А вот Аман, все имевший, дни свои кончил на виселице, какую для Мардохея поставил? В чем сокровенность-то? В Божьем отмщении за зло? Но сколько злых кончают жизнь в благоденствии.

– На роду им было написано: Аману – виселица, Мардохею – царский перстень с печатью.

– А я, грешный, вот что думаю… Грехи и чистоту, подобно сокровищам, накопляют в роду. Сей невидимый сундук переходит от дедов к внукам, от внуков к потомству. Иной раз уж так припрет, вижу: не одолеть грядущего разорения. Все худо! Куда ни поворотись – бездна. А потом, смотришь, обошлось. Выдюжили. И не потому, что царь зело мудрый или советники о десяти головах. Все само собой устроилось.

– Уж так и само собой. Ты – добрый, тебе Бог дает. И мудростью никому не уступишь. Ну кто из бояр умнее тебя? Одоевский, что ли?

Алексей Михайлович ласково засмеялся.

– Царю нужен один дар – слушать мудрецов и делать как лучше. Иной раз по-своему, а бывает, что и по-ихнему. Бог, говоришь, дает?.. За какую заслугу-то? Стенька взбунтовал народ, а царю – наказывай! Сколько людей побито, под лед пущено… Сколько рук отрублено! Соловецкий монастырь клянет государя! Расстриги – клянут, раскольники в тыщу глоток смерть на мою голову кличут. Голубушка! Царская совесть – бремя неподъемное. А коли жив до сих пор, так не добротой, доброту словом единым можно погасить, как свечу. Бог дает за муки пращуров. Скольких Романовых Годунов умучил? Дедушку с бабушкой силой постриг. Слезами намолили святейший Филарет да инокиня Марфа сундук сокровищ нетленных. И от батюшки, от Михаила Федоровича, царство ему небесное, тоже в том сундуке есть толика. Кроткий был государь.

– У Михаила Федоровича лик на парсуне ласковый, но уж такой скорбный! – вставила словечко Наталья Кирилловна. – Здоровьицем был слабый?

– Отец?! Господь с тобой! Душой болел за всякое несчастье. Но – охотник был не чета мне. Я с соколами тешусь, а батюшка на медведя хаживал. Один на один, с рогатиной.

– Господи! – распахнула глаза Наталья Кирилловна. Алексей Михайлович поцеловал милую.

– Дедушка и батюшка, бабушка и матушка – моя крепость пред Богом… Но есть в роду нашем одна печаль… Неизбывная!.. – Алексей Михайлович сжал руку государыне. – Ох, Наталья! Мне тот грех, я это знаю, не отбелить… Такие грехи батьке Аввакуму бы отмаливать, той же Федосье Прокопьевне, но я для них Антихрист.

Наталья Кирилловна замерла, ужасаясь тайны, царской тайны, сокровеннейшей.

– Батюшка мой… Он на престол только-только поставлен был… Что бояре скажут, то и делал. Высокопреосвященный Филарет в польском плену обретался. Ох, Господи!

– Да что же это за грех такой?! – Царица потянула ухватившую ее руку к себе, поцеловала.

– Маринкинова сына, дитя невинное – четырех лет – повесили.

Смотрели на огоньки лампад.

Наталья Кирилловна сказала:

– За нас патриархи Бога молят.

– Питирим боярыню Морозову с сестрицей приговорил в срубе сжечь, а на указе не патриаршье – царское имя.

– Неужто не смирятся?

– Я им сто раз кланялся.

– Господи! Господи! Что же делать-то нам, царям?! – простосердечно воскликнула государыня.

– Что делать? Еще раз поклонюсь их бабьему неистовству…

Утром проснулись, а у Натальи Кирилловны губка надулась.

– Должно быть, в Комедийной хоромине промерзла.

– Мне так жарко было! – удивился Алексей Михайлович. – Печь бы поставить, да некуда. А ведь деньги на хоромину трачены немалые: тыща девяносто семь рублев тринадцать алтын две деньги. И сие на одни лесные припасы.

– А детишкам по скольку?

– По четыре деньги на десять дней. Каждому. Грегори шестьдесят детишек набрал…

– Наших, русских, на ученье надобно отдать, – сказала Наталья Кирилловна и на другое речь свела: – Ты к Федосье Прокопьевне обещал послать человека.

– Да уж пошлю.

И верно, через час уже предстал перед боярыней Морозовой супруг ее сострадалицы Мирии Герасимовны стрелецкий полковник Иоакинф Иванович Данилов.

– Слушай, боярыня, государево слово, великое и страшное! – И по памяти передал высочайшую просьбу: – «Мати праведная Федосья Прокопьевна! Вторая ты Екатерина-мученица! Молю тя аз сам, послушай совета моего. Хощу тя аз в первю твою честь вознести. Дай мне такое приличие людей ради, что аки недаром тебя взял – не креститися треме персты, но, только руку показав, соедини три те перста! Мати праведная Федосия Прокопьевна! Вторая ты Екатерина-мученица! Послушай, аз пришлю тебе каптану свою царскую, со аргамаками своими, и приидут многие бояре, и понесут тя на головах своих. Послушай, мати праведная, аз сам, царь самодержец, кланяюся главою моею. Сотвори сие!»

Кончив говорить, Иоакинф Иванович принялся кланяться боярыне и кланялся, кланялся, покуда она не закричала:

– Пошто, человече, много спину гнешь передо мною? Государевы слова, увы, превыше моего достоинства. Аз грешница! Не сподобилась мук святой Екатерины. Иоакинф, Иоакинф! Поклонами правду не изничтожишь. О сложении трех перстов – о печати Антихристовой – я и в мыслях ужасаюсь содеять… А бояре, аргамаки, каптаны… Езживала я на каретах, не хуже царской. В том ли величье? В великое вменяю, ежели меня сподобит Бог ради имени его быть в срубе сожженной от вас. Уж стоит на Болоте, ждет.

Отповедь боярыни Морозовой великому государю всколыхнула бабье племя. Глядеть на Федосью ездили и в каретах, и на санках, и пешие приходили.

Боярыню, как сестрицу ее, монашенки Новодевичьей обители приносили в церковь на медвежьей шкуре. Феодора всю службу лежала, поднявши руку с двумя прижатыми друг к другу перстами.

Узнавши обо всем этом, Алексей Михайлович рассердился, указал привезти Морозову в город, в Хамовники. Поставить на дворе церковного старосты.

Вознегодовала старшая сестра государева, царевна Ирина Михайловна, надвинулась, как гроза:

– Почто, брат, бедную вдову мыкаешь с места на место? Нехорошо! Перед Богом тебе говорю – нехорошо сие! Ты бы хоть вспомнил службы Бориса Ивановича да Глеба Ивановича!

Багровым стал государь, но сказал, голоса не повышая:

– Добро, сестрица! Добро! Коли ты дятчишь об ней, скажу тебе. Готово у меня место супротивнице!