Уинстон Черчилль. Власть воображения - Франсуа Керсоди

И вот с середины января по начало марта 1946 г. в Майами можно было встретить жизнерадостного пенсионера в огромной соломенной шляпе, гулявшего по пляжу с невероятных размеров сигарой в зубах, но не стоило обманываться его внешней праздностью, ибо в этом пожилом джентльмене кипел настоящий вулкан; он рисовал картины, диктовал главы «Истории англоязычных народов», рассылал сотни писем на пять континентов, читал дипломатические телеграммы из Белого дома и Государственного департамента, спорил с издателями о своих будущих военных мемуарах, делился с журналистами мыслями об истории мира от Омдурмана до Потсдама, обговаривал с другом времен Первой мировой Бернардом Барачем наиболее выгодные условия займа в четыре миллиарда долларов, запрошенного Лондоном у Вашингтона… и все это за тщательнейшей подготовкой к речи, которой было суждено потрясти мир!

Проект речи Черчилль на разных стадиях показывал Трумэну, Бирнсу и адмиралу Леги, которые были от нее в восторге; премьер-министру Эттли она понравилась бы куда меньше, но ему рассказали о готовящейся акции только в самых общих чертах. 5 марта 1946 г. он, к своему удивлению, услышал, как его предшественник обращается к учащимся и преподавателям Вестминстерского колледжа Фултона; заявив им, что сам тоже учился в Вестминстере, что говорить будет только от себя лично и что англоязычные народы должны защищать общее наследие в дни мира так же доблестно, как и в дни войны, он перешел к самой захватывающей части: «От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике на континент опустился железный занавес[229]. По ту сторону занавеса все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы: Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест, София. Все эти знаменитые города и население в их районах оказались в пределах того, что я называю советской сферой, все они в той или иной форме подчиняются не только советскому влиянию, но и значительному и все возрастающему контролю Москвы. Только Афины с их бессмертной славой могут свободно определять свое будущее на выборах с участием британских, американских и французских наблюдателей. Польское правительство, находящееся под господством русских, поощряется к огромным и несправедливым посягательствам на Германию, что ведет к массовым изгнаниям миллионов немцев в прискорбных и невиданных масштабах. Коммунистические партии, которые были весьма малочисленны во всех этих государствах Восточной Европы, достигли исключительной силы, намного превосходящей их численность, и всюду стремятся установить тоталитарный контроль. Почти все эти страны управляются полицейскими правительствами, и по сей день, за исключением Чехословакии, в них нет подлинной демократии. Турция и Персия глубоко обеспокоены и озабочены по поводу претензий, которые к ним предъявляются, и того давления, которому они подвергаются со стороны правительства Москвы. В Берлине русские предпринимают попытки создать квазикоммунистическую партию в своей зоне оккупированной Германии посредством предоставления специальных привилегий группам левых немецких лидеров. […] Если сейчас советское правительство попытается сепаратными действиями создать в своей зоне прокоммунистическую Германию, это вызовет новые серьезные затруднения в британской и американской зонах и даст побежденным немцам возможность устроить торг между Советами и западными демократиями. Какие бы выводы ни делать из этих фактов – а все это факты, – это будет явно не та освобожденная Европа, за которую мы сражались. И не Европа, обладающая необходимыми предпосылками для создания прочного мира».

Подчеркнув, что «коммунистические партии, или пятые колонны, представляют собой все возрастающий вызов и опасность для христианской цивилизации», Черчилль перешел к главному: «Я не верю, что Россия хочет войны. Чего она хочет, так это плодов войны и безграничного распространения своей мощи и доктрин. […] Наши трудности и опасности не исчезнут, если мы закроем на них глаза или просто будем ждать, что произойдет, или будем проводить политику умиротворения. Нам нужно добиться урегулирования, и чем больше времени оно займет, тем труднее оно пойдет и тем более грозными станут перед нами опасности. Из того, что я наблюдал в поведении наших русских друзей и союзников во время войны, я вынес убеждение, что они ничто не почитают так, как силу, и ни к чему не питают меньше уважения, чем к военной слабости».

Для новоиспеченного почетного доктора honoris causa Вестминстерского колледжа лекарство от этой угрозы было простым и ясным: единение всех западных демократий вообще и отдельных из них в частности: «Если население Британского Содружества и Соединенных Штатов будет действовать совместно, при всем том, что такое сотрудничество означает в воздухе, на море, в науке и экономике, то будет исключен тот неспокойный, неустойчивый баланс сил, который искушал бы на амбиции или авантюризм. […] Если все моральные и материальные силы Британии объединятся с вашими в братском союзе, то откроются широкие пути в будущее – не только для нас, но и для всех, не только на наше время, но и на век вперед».

Роскошные фразы с прекрасной ритмикой, звенящий призыв к англо-американскому единству, предупреждение против попустительства и умиротворения, призыв к переговорам с русскими, но только с позиции силы, – на первый взгляд, ничего нового, если не считать, что Черчилль только что на весь мир прокричал то, о чем уже год шептались в кулуарах власти: советский экспансионизм, поддержанный коммунистическими партиями всего мира, представлял собой новую смертельную угрозу западным демократиям. Но граждане этих самых демократий были явно не готовы к такому обращению: четыре долгих года союзническая пропаганда восхваляла героический советский народ, что сильно отразилось на общественном мнении; так что по обеим сторонам Атлантического океана Фултонская речь была плохо принята населением и еще хуже – прессой[230]. И в Лондоне, и в Вашингтоне поспешили открыть зонтик: Клемент Эттли заявил, что Черчилль не был уполномочен говорить от имени британского правительства, Гарри Трумэн заверил, что не был заранее ознакомлен с содержанием его речи (что, безусловно, было грубой ложью).