Без скидок на обстоятельства. Политические воспоминания - Валентин Фалин

А ведь был шанс. На короткое время, но все-таки давался. После погромов в Сумгаите, на волне раскаяния, азербайджанское общественное мнение готово было принять, а армянское удовлетвориться в качестве «переходной модели» административным переподчинением Нагорного Карабаха непосредственно союзному центру. Е. М. Примаков, С. А. Ситарян и я предлагали это Горбачеву.

Национальная проблематика состояла под надзором Е. К. Лигачева. Он насчитал 18 потенциальных Карабахов, которые рванут, стоит применить щадящую терапию хотя бы в одном месте и единственный раз. Проявим твердость – и все вернется в норму, таким был его прогноз. Горбачев не возражал и, больше того, сам вовлекся в нажимные акции.

Результат – самострел. Поползла опухоль иррационального национализма и насилия. Потенциальные очаги стали реальными вооруженными конфликтами. Тысячи убитых, сотни тысяч беженцев, и конец безумию в этом тысячелетии не светит. Не слишком ли дорого обходятся своеволие и упрямство? В перестройку Нагорный Карабах маркировал негативный слом не в частном случае, а крушение того, что до этой поры рекламировалось как «национальная программа социализма» и призвано было доказать достижимость национальной справедливости в государстве многонационального типа.

76–78 миллионов в Советском Союзе на 1990 г. жили в республиках с другим «коренным населением». После распада Союза они оказались в эмиграции, за границей, часто на положении батраков, лишенных гражданских и политических прав. Даже те, кто живет в новоявленной загранице во втором-третьем или десятом поколении. Двойного гражданства наша политическая культура не наработала, языковые и прочие цензы в момент крушения «империи» приобрела. Остается уповать на то, что не появится еще один националистический мутант – русский фундаментализм. Он был бы не лучше других. В любом черно – или красносотенном исполнении.

С экономикой не менее сложно. Меня так и подмывает настрочить целый трактат с цифровыми и прочими выкладками. Но, во-первых, многое уже известно. Во-вторых, нет места. Поэтому самым экономным образом об экономике.

Начну с констатации – утверждения о «неэффективности» экономической модели, существовавшей в Советском Союзе, основанной на подмене понятий. Экономика, в отличие от политики, сначала наука, потом искусство. В ней почти все можно проверить и доказать, пусть вдогонку. Опять же в отличие от политики.

Поставим вопрос так: смогли бы государства с рыночной экономикой любой разновидности выйти на современный уровень благосостояния, прежде всего в потребительском его прочтении, тратя ежегодно пятую часть национального продукта на оборону? Для США это значило бы утроение военных расходов, для ФРГ – увеличение в четыре-пять, а для Японии – почти в пятнадцать раз. Берем только эту сторону дела. Оставляем в стороне умение внедрять достижения научно-технических революций, использовать международную интеграцию, преимущества контроля над финансовыми потоками, рынками и источниками сырья. Не будем вдаваться даже в суть, почему Советский Союз завяз в гонке вооружений, как она начиналась и кем. Условливаемся – ищем не политических виновников, а исследуем экономическую суть.

Полагаю, ответ созрел. При любой системе хозяйствования пирогом нельзя насладиться дважды – один раз в военной сфере и тут же в гражданской. Процитирую слова президента Рузвельта, сказанные в военном 1942 г.: «Гонка вооружений и здоровая мировая экономика несовместимы». Я постоянно приводил оценку Рузвельта в дискуссиях с Хрущевым, Громыко и Брежневым. Кто-то из них заметил даже:

– Гляди, не марксист, а разбирался.

К чему я клоню? Горбачев, Яковлев и другие «марксисты-ленинцы», начавшие перестройку, даже во внутренних разработках стеснялись признаться, где собака зарыта. Еще в самом начале 80-х гг. я надоедал начальству предложениями – надо объявить, сколько в действительности СССР расходует на оборону. Мы обманываем не только других, но и свой народ. Скрывая правду, мы занимаемся контрпропагандой – получается, система не работает или ее экспоненты неумехи, раз из экономических трудностей страна не вылезает.

Если не прислушиваются к доводам по сути, то, может быть, проймут такой: мы подставляем себя опасности, говорил я Брежневу. Что стрясется, если президент США примет советское предложение о сокращении военных бюджетов в равных долях или одинаковых абсолютных величинах? Ужами будем извиваться, заявит Вашингтон: согласны, урезаем военные расходы на «19 миллиардов рублей». У американцев останется на мелочи под двести миллиардов, а у нас кукиш.

Привнести бы хваленую гласность в экономическую главу перестройки, с этого и начать. Но попробуем вместе вспомнить, когда Горбачев санкционировал передачу приблизительно верных цифр по нашим военным расходам американцам и затем своему парламенту? В 1989-м или 1990 г. До того момента их не всем членам политбюро было положено знать. Продолжала действовать установка, которую Хрущев выразил в разговоре с иностранным гостем в словах:

– О сем ведают министр финансов и Господь Бог.

Не конверсия, не решительная и радикальная демилитаризация экономики, не внеочередная интенсивная разработка реалистических новаторских программ, возвращающих народное хозяйство из головостояния на ноги, а «ускорение», «повышение эффективности», «наведение порядка». Тоже нужно, слов нет. Самый большой дефицит обнаружился в годы перестройки у нас на дисциплину и порядок. Однако ускорение, эффективность, порядок, не привязанные к наведению лучшего порядка, большей эффективности, настоящего ускорения в главном – в приоритетах, заводили за Можай.

90 процентов основных средств в промышленности было сосредоточено в добыче сырья и энергии, производстве исходных материалов и средств производства, в оборонных отраслях. Здесь было занято почти 80 процентов инженеров и рабочих, выпускалось (по стоимости) около 70 процентов товаров и услуг. На потребительские отрасли производства падало менее четырех процентов капитальных средств. Продолжать ни к чему. Разбейтесь в порошок, но, не меняя пропорций, диктуемых стратегией, никакой гуманизации экономики ни на капиталистический, ни на социалистический манер не выйдет.

Кое-что предпринималось. Мне чуждо любое передергивание. Здравоохранению подкинули, Е. И. Чазов настоял, миллиард-другой сняли со счетов Министерства обороны. Загрузили военные отрасли заказами также для легкой и пищевой промышленности, подправили в пользу потребительского сектора планы импортных закупок. Отрадными и в чем-то обнадеживающими казались тенденции в темпах роста – в 1988 г. группа «Б» обошла группу «А» по приросту на два процента. Это давалось нелегко, если учесть, что четыре пятых легкой и пищевой промышленности работало на заграничном оборудовании.

Статистика регистрировала проценты и доли процентов – предвестники перемен. Но ситуация на потребительском рынке, в жилищном строительстве, медицинском обслуживании населения не менялась. Во всяком случае, к лучшему. Соприкасаясь с разогретыми обещаниями ожиданиями, рапортные достижения уподоблялись в массовом сознании каплям, падающим на раскаленные камни.

Реально и абсолютно военные расходы страны стали сокращаться на рубеже 1988–1989 гг. Уходил в историю четвертый год перестройки, так и не произведя на свет убедительной практической программы конверсии военного производства. Ни комплексной, ни по родам оружия. Нельзя же, в самом-то деле, принимать за программу планы-задания военным предприятиям и министерствам на конструирование и изготовление определенных видов гражданского технологического оборудования и производственных линий. А в отсутствие системного подхода ничего не стоило заявлять: через два или три года или… (как накатит) «оборонка» станет трудиться на нужды человека.