Сердце бури - Хилари Мантел

Одним из доказательств превосходного характера этой милой женщины было то, что все, кто любил ее, любили и друг друга. Ревность, даже соперничество уступали преобладающему чувству, которое она внушала, и я никогда не видал, чтобы окружавшие ее желали друг другу зла. Пусть те, кто будет читать мою исповедь, прервут на минуту свое чтение при этой похвале, и, если, поразмыслив, они найдут другую подобную женщину, – пусть соединятся с ней для спокойствия своей жизни^[20].

Должно быть, такое случается. В доме Демуленов было на удивление спокойно. Разумеется, они с ним не откровенничали. Люди вообще испытывали склонность ограждать его от многого.

Они просили его стать крестным их ребенка – или не крестным, поскольку вряд ли младенца будут крестить по католическому обряду. Люсиль обмолвилась об этом, когда он заглянул к ним (поздно, почти среди ночи) и обнаружил ее наедине с Дантоном. Он надеялся, что все это пустые слухи. Надеялся, что способен в это поверить.

При его появлении служанка удалилась, а Дантон отчего-то расхохотался.

Им с Дантоном было что обсудить, и он мог свободно говорить при Люсиль – она была в курсе событий и могла высказаться очень здраво. Однако Дантон пребывал в странном настроении: полувоинственном, полунасмешливом. Робеспьер не мог подобрать ключ к собеседнику, и разговор не клеился. Внезапно он ощутил почти физическое давление Дантоновой воли. Ему хотелось, чтобы Дантон ушел. Впоследствии он недоумевал, почему, чтобы успокоиться, ему пришлось сжать ладонями подлокотники кресла. Как раз в эту минуту Люсиль заговорила о ребенке.

Он был польщен. Это объяснимо: он самый старый друг Камиля. К тому же едва ли у него будут собственные дети.

Некоторое время они обсуждали имя. Может быть, это выглядело сентиментально, но он до сих пор помнил наизусть все стихи Камиля. Пишет ли он теперь? Нет, ответила Люсиль и нервно рассмеялась. А если находит старые стихи, то восклицает: «Это хуже, чем у Сен-Жюста!» – и швыряет их в камин. На миг Робеспьер ощутил себя глубоко оскорбленным – будто его мнение оспорили.

Люсиль извинилась и вышла поговорить с Жанеттой.

– Гораций-Камиль, – промолвил Дантон. – Думаете, это имя принесет ему удачу?

Робеспьер улыбнулся, рассчитано тонко. Если потомкам суждено его помнить, пусть в веках останется холодная сдержанность его улыбки, как останется мощь Дантона, его энергия, лицо со шрамами. Возможно, улыбка выглядела саркастической, покровительственной или неодобрительной – другой у него не было.

– Я думаю, Гораций… – сказал он. – Великий поэт, истинный республиканец. Если не брать во внимание поздние стихи, в которых его, вероятно, заставили льстить Августу.

– Да, – сказал Дантон. – Стихи Камиля вам льстят; впрочем, зря я сказал «льстят», я не смог подобрать нужного слова.

Ему пришлось стиснуть зубы. Чтобы стиснуть зубы, достаточно об этом подумать.

– Как я сказал, это славное имя.

Дантон откинулся в кресле, вытянул длинные ноги и проговорил, намеренно растягивая слова (по-другому этого не описать):

– Хотел бы я знать, где сейчас пребывает носитель славного имени.

– Не знаю.

– Не знаете.

– А что вы думаете?

– Вероятно, занимается каким-нибудь непотребством в публичном доме.

– Не понимаю, какое право вы имеете так думать. Не понимаю, о чем вы говорите.

– Мой дорогой Робеспьер, я и не жду, что вы поймете, о чем я говорю. Я был бы потрясен, если бы вы меня поняли. Вы разрушили бы мои иллюзии.

– Тогда к чему этот разговор?

– Я полагаю, вы не в состоянии вообразить и половины того, на что способен Камиль, не так ли? – заинтересованно спросил он.

– Это его личное дело.

– Вы меня удивляете. Разве он не публичная персона?

– Публичная.

– А значит, по вашему мнению, ему положено быть добродетельным. Однако Камиль не таков.

– Я не желаю знать…

– А я требую, чтобы вы знали. Ради общественного блага. Камиль…

Вернулась Люсиль. Дантон рассмеялся:

– В следующий раз, Максимилиан, обещаю посвятить вас во все подробности. Поразмыслите об этом.

(Заседание якобинского клуба. Выступление мсье Робеспьера.)

Из зала. Деспот!

Мсье Дантон (председатель). Тишина. Порядок. Мсье Робеспьеру несвойственно проявлять деспотизм, если речь не идет о деспотизме чистого разума.