Инквизиция. Царство страха - Тоби Грин

На борту «Нуэстра Сеньоры де Монтсеррат» из Кашеу секретарь инквизиции приступил к тщательному досмотру. Однако чиновник не обнаружил книг, запрещенных трибуналами. Поэтому он удовлетворенно закончил визит, не предпринимая никаких действий^[1221].

Запрещенные книги, вероятно, были проклятием для инквизиции. Но ужасающие условия, в которых находились контрабандные рабы, в этом случае не удостоились даже упоминания. С теологической точки зрения бездействие официальных представителей было оправдано. Ведь папский престол пожаловал моральную легитимность работорговле — своего рода спасению душ. Возможно, чем больше душ удавалось впихнуть в это вонючее чистилище из гниющей древесины, пересекающей океан, тем было лучше. Но это, разумеется, открывает нам только то, что ни одна догма не может оказаться достаточно благочестивой, чтобы заслужить наше твердое одобрение.

Безусловно, другое использование той же самой догмы привело к попытке запретить определенного рода литературной продукции доступ в иберийское общество. Как мы видели ранее, к 1583 г. запретили многих великих авторов, включая Данте, Эразма, Томаса Мора и Овидия. Хотя инквизиторы интересовались больше теологией, чем литературными трудами^[1222], великих продолжали исключать. В конце XVI и начале XVII вв. было много неоднократных жалоб, что в Испании невозможно достать труды Макиавелли^[1223]. В 1659-60 гг. начались затянувшиеся дебаты в Сарагосе и Мадриде по поводу Бартоломе де Лас Касаса.

«Кратчайшее сообщение о разрушении Индий» Лас Касаса в настоящее время признано одним из классических исторических текстов, посвященным открытию Америки испанцами. В XVII веке все обстояло иначе. В 1659 г. первой персоной, предложившей провести цензуру этой работы, был иезуит Франсиско Мигуихон, заявивший: «Подобные сказки, наносящие урон испанской нации, следует вовремя конфисковать, даже если они правдивы»^[1224]. В следующем году с ним согласились пять монахов францисканского ордена, которые заявили: книга «в большей своей части является клеветой, дискредитирующей испанцев, вредной, пагубной и порочащей репутацию, а также поводом для иностранцев ненавидеть и презирать нас. Этого вполне достаточно, чтобы сделать ее скандальной»^[1225].

Другой квалификатор сформулировал свое мнение следующим образом: «Эти крайности следует устранить, книгу нужно запретить. Она подпадает под пункт № 16 закона от 1640 г., предусмотренный для списка книг, чтение которых католиками разрешается только после изъятия нежелательных мест. Там рассматриваются слова и фразы, которые умаляют репутацию…»^[1226]

При подобной идеологии истина более не имела значения. Оказалось достаточно лишь видимости истины. Литература, хотя и относилась к сфере культуры, создавалась с учетом того, что она не избежит глаз цензоров. «Селестина» (значительно раньше запрещенная в Португалии) подвергалась неоднократному изъятию до того, как была окончательно запрещена в Испании в 1793 г. Это произошло спустя три года после запрета на «Опыты» и все эссе Монтеня^[1227]. Все работы Рабле запретили в Испании в 1667 г., включая книгу, которую сейчас помнят лучше всех остальных — «Гаргантюа и Пантагрюэль»^[1228].

С наступлением эпохи Просвещения (а вместе с ней — реакции инквизиции против нее) в XVIII столетии увеличилось число запрещенных книг. Среди нежелательных авторов оказались Кондорсе, Юм, Доке, Монтескье, Поп, Руссо, Свифт и Вольтер. Лоуренса Стерна запретили в 1801 г., за ним в 1806 г. последовала «История упадка и разрушения Римской империи» Гиббона. Безусловно, тема оказалась слишком животрепещущей!^[1229]

В книжном магазине в Эстанислао-де-Луго, рейд на который совершили в 1817 г., конфискованные книги включали труды Беркли («Диалоги относительно естественной религии», которые считают в настоящее время ключевой работой философии), Эразма, Гиббона, Мильтона («Потерянный рай»), Монтескье, Рабле, Руссо и Вольтера^[1230].

Согласно любому современному стандарту, эти авторы занимают почетные места среди величайших фигур западной литературы и философии. Инквизиция не хотела иметь никакого отношения к ним.

Как мы уже видели в нескольких последних главах, в XVII веке наиболее мощными оказались иные последствия, вызванные инквизицией. По мере уменьшения глобального влияния испанской и португальских империй снижались и возможности физической досягаемости инквизиции, способности совершать жестокость. Это напоминает нам, что инквизиция была, в сущности, политическим институтом. Как становится понятно, католическая идеология и папская власть служили ее властным структурам в качестве оправдания и отговорки.

Например, в Португалии в конце XVII века папский престол еще раз оказал сдерживающее влияние. Когда в июле 1672 г. арестовали несколько богатейших конверсос Лиссабона, папский престол фактически предъявил ультиматум регенту дону Педро, требуя проведения расследований действий судов и угрожая временно приостановить деятельность инквизиции^[1231]. Приблизительно в это время в Риме циркулировали анонимные рассказы о страшных практиках португальской инквизиции: продолжались прежние пытки; адвокатам не разрешали ознакомиться с уликами против обвиняемых, существовала вероятность осуждения самых искренних и благочестивых католиков. Когда палач на аутодафе в Коимбре вынужденно немного ослабил веревку, умирающий человек воскликнул: «Иисусе!»^[1232]

Между прочим, в Испании внимание к помпезности и церемониалу на аутодафе означали, что эти действа становились более редкими. Но когда их проводили, то они превращались в жесточайшие казни. Наследием союза с Португалией стало ассоциирование всех португальцев с тайным иудаизмом (см. главу 8). В результате многих жертв-португальцев обвиняли в этом преступлении в течение всего XVIII века. На Мальорке состоялась целая серия ужасающих судов над общиной конверсос в Пальме. Процессы закончились вынесением приговора о малом наказании и возврате в лоно церкви для 250 конверсос на пяти аутодафе в 1679 г. Передали светским властям для казни тридцать семь из них. Казнь должна была состояться на аутодафе 1691 г.^[1233]