Только Венеция. Образы Италии XXI - Аркадий Ипполитов

Попасть в церковь ди Сант’Элена, chiesa di Sant’Elena, я пытался много раз. Она всё время была закрыта, сначала, уж много лет тому назад как, на реставрацию, а потом, несмотря на то, что всё вокруг было ухожено, непонятно почему. Никакого расписания месс не было, и мои попытки подгадать обычное время для служб заканчивались ничем – я натыкался на закрытые двери в конце аллеи и на ухоженную тишину вокруг пожилого рыцаря и его дамы. Витторе Каппелло был важным капитаном венецианского флота, и рельеф был создан Антонио Риццо в 1467 году, сразу после смерти Витторе, – о смерти нам сообщает саркофаг, стоящий позади фигур: изображён момент, когда святая Елена вводит Витторе в вечность. Рельеф – незаурядное творение пластики кватроченто, и разделённая сближенность двух фигур, коленопреклонённого мужчины и стоящей женщины, очень значима и красноречива; разделённая сближенность и «отделяет любовь от эротики». Церковь ди Сант’Элена, стоящая даже и не в городе, всегда была окраинной, но почитаемой, потому что здесь хранилась урна с прахом единственной Равноапостольной женщины. Наполеон церковь закрыл, урну с прахом передал в Сан Пьетро ди Кастелло, а рельеф с портала переместился в Дзаниполо. Рельеф и урна вернулись на место лишь в 1926 году, когда усилиями монахов-сервитов, членов Л’Ордине деи серви ди Мария, L’Ordine dei servi di Maria, Ордена служителей Девы Марии, церковь была открыта и передана монашкам ордена. Некоторые искусствоведы считают, что вернувшиеся фигуры поставлены не совсем так, как это было задумано Риццо, и выражают сомнение в принадлежности обеих скульптур одному автору, уж слишком разными кажутся рыцарь, индивидуально-портретный, и идеальная дама. Всё это я вычитал в книгах, но войти в церковь никак не мог. В один из последних приездов в город, когда я уже знал, что пишу «Только Венецию», я в первый же день приезда, наудачу, отправился к Сант’Элена.

Бачино Сан Марко

Вечерело, на небе розовели тучи дальних облаков, и я, минуя спортивный хлам, вошёл в аллею между двух стен с колючей проволокой. Аллея была безлюдна, пахло листвой. В конце маячил готический фасад, он постепенно приближался, и издалека я увидел, что дверь церкви открыта. Внутри никого не было. В церкви царила пустота, сходная с той, что царит в современных русских сельских церквах, когда они открываются после того, как веками служили свалками: обчищенные, но выметенные, они обнажены, как вера первых христиан. Церковь была открыта к вечерней службе, и пока я сидел в ней, рассматривая то, что в церкви осталось – немногое, но дающее многие поводы для размышлений, – начал собираться на службу народ. Люди, однако, не проходили к алтарю, а сворачивали направо, в капеллу, отделённую от основной церкви. Я вошёл в неё, стараясь попасть раньше службы, чтобы не досаждать вере праздным любопытством, и понял, что капелла хранит урну с прахом Елены Равноапостольной, святыню, равно важную и для католиков, и для православных. Перед алтарём капеллы, сразу после аналоя, стоял стеклянный куб, в котором покоилась святая, обряженная в зелёные одежды, с серебряным лицом и руками. Серебряное лицо кощунственным образом напомнило мне одну из постановок «Лукреции Борджиа» Доницетти, в которой главная героиня, встречающая в Венеции юного Дженнаро и увлекая его – кто ж знал, что он потом сыном окажется, – обряжена именно в такую серебряную маску. Люди – немного – тихо собирались, вышел священник, началась служба, а я никак не мог оторваться от вида букета пластикатовых хризантем около гроба дамы с серебряным ликом. Хризантемы были белые, с цыплячье-жёлтыми сердцевинами и очень зелёными стеблями с листьями. Белые лепестки и зелёные листья топорщились жёстко, как перья ерша для чистки посуды. Хризантемы зацепили душу, и неким особым, только душе известным способом, душа выдала название одной главки в крохотной, прелестно изданной почти двести лет назад книжечке: «О красоте, о сердце, об уме, о знаках любовных, о нападении и защищении, о размолвке и примирении, о любви платонической». Реликвии святой привели меня к сложному чувству «Грамматики любви» и к стихам, вписанным в последнюю её страницу, столь схожим с цыплячьими жёлтыми сердцевинами искусственных хризантем: