Война за справедливость, или Мобилизационные основы социальной системы России - Владимир Макарцев

Справедливости ради надо сказать, что такое развитие событий не входило в планы большевиков, они пошли на лишение «буржуазии» избирательных прав только под давлением обстоятельств, их заставила реальность в виде социального факта небывалого удельного веса, небывалой социальной тяжести, если рассматривать его как вещь в духе Э. Дюркгейма. Хотя еще со времен II съезда РСДРП теоретически они допускали такое развитие событий, когда, как говорил Г. В. Плеханов – противник большевиков, «революционный пролетариат мог бы ограничить политические права высших классов подобно тому, как высшие классы ограничивали когда-то его политические права».[636]

Несмотря на это, в полемике с К. Каутским В. И. Ленину пришлось буквально оправдываться в излишнем радикализме первых месяцев Октября. «В самом недалеком будущем, – считал он, – прекращение внешнего нашествия и довершение экспроприации экспроприаторов может… создать положение, когда пролетарская государственная власть изберет другие способы подавления сопротивления эксплуататоров и введет всеобщее избирательное право без всяких ограничений».[637]

Он верил, что при этих двух условиях будет именно так. Но мы-то с вами знаем, что было совсем по-другому. И знаем, почему – в этом месте интерпретация разошлась с реальностью!

Никто в 1917 году не знал, что было сломано Верховное «право завоевателя», а именно в этом была реальность. Исчезновение Верховного права привело к тому, что с установлением власти Советов – вполне демократических институтов низшего сословия, выяснилось, что они никоим образом не могут быть органами государственной власти, поскольку проводят на местах абсолютно непоследовательную и противоречивую «политику». Несмотря на то, что на момент III Съезда Советов сами Советы существовали почти год и были сформированы практически повсеместно по всей территории страны, уже весной 1918 года они превратились в мелкую разменную монету.

В деревне важнейшей функцией волостных Советов, – подчеркивала Т. В. Осипова, – было обеспечение населения хлебом и семенами. «Именно они были наиболее массовым звеном аппарата, осуществлявшего хлебную монополию государства. Результативность их продовольственной деятельности зависела не только от наличия хлеба в волости, но и от социального состава самих Советов. Но, как показывает анализ волостных документов тех лет, состав Советов часто сам определялся обеспеченностью населения хлебом. В 200 волостях четырех губерний промышленного района – Владимирской, Нижегородской, Тверской и Ярославской, наибольшую активность в проведении государственной политики проявляли Советы с высоким процентом рабочих в составе населения волости. Так, во Владимирской губернии 80 % волостных Советов признавали монополию на хлеб, в Ярославской – 50, Нижегородской – 43, Тверской – 22,6 %. В среднем 49 % волостных Советов промышленных губерний поддерживали продовольственную политику Советской власти. Но результативность их работы была невелика. На состоявшемся в марте 1918 г. Осташковском уездном съезде Тверской губернии делегаты 7 волостей говорили, что в деревне сильно влияние кулаков, из-за чего деревня не идет навстречу местным Советам: развита спекуляция, учет и реквизиции хлеба не проводятся, продукты распределяются “несправедливо, всем”. Сообщалось также, что Новинский волостной Совет сам поддерживает спекуляцию, а в Павлихинской волости голодная бессознательная масса, подстрекаемая кулаками, попами, помещиками, избила членов Совета, пытавшихся провести учет хлебных излишков. И лишь Пашутинский волостной Совет, поддерживаемый беднотой и крестьянами среднего достатка, произвел реквизицию хлеба у кулаков, и распределил его среди неимущих».[638]

Действительно, результативность невелика. Реальность показывала, что Советы были хороши для накопления протестного социального потенциала и взятия власти, но мало подходили на роль «вертикали власти», способной проводить единую государственную политику и решать, как говорил В. И. Ленин на VII Экстренном съезде РКП(б), «организационные задачи». Фактически они могли быть любыми – и левыми, и правыми, куда ветер дунет. Но ведь в стране голод и всеобщая разруха, заводы стоят, транспорт не работает, притом что примерно 15 % населения владеет значительными продовольственными и материальными ресурсами. Владеет и ожесточенно сопротивляется самым первым и несмелым попыткам Советов хотя бы переписать запасы зерна, поставить их на учет и перераспределить семенной фонд – наступала весна, пора сева.

Так, когда в Нижегородской губернии, в зажиточном селе Б. Мурашкино 200 «кулаков, торговцев и подкупленных ими лиц», окружив продотряд, устроили над ним расправу, руководитель отряда коммунист Павлов был убит. А в Татаро-Маклаковской волости Васильсурского уезда кулаки, сидевшие в Совете, сжигали декреты Советской власти. «Террором они подавили бедноту, расстреляв весной 41 человека и выгнав из села 10 семей. В марте произошли вооруженные выступления крестьян, противившихся учету хлеба, в селах Воскресенском, Левихе, Капустихе, Хвощевке, Шарголи и др. В Воскресенском крестьянами был разогнан уездный Совет. Сообщая в Наркомат внутренних дел о разгорающейся на почве голода борьбе в деревне, Нижегородский губисполком отмечал усиление кулаков и неорганизованность бедноты. Неспособность местных Советов добыть хлеб подрывает их авторитет, в настроениях масс заметен сдвиг вправо и рост неприязни к Советской власти, заключал губисполком».[639]

Лучшее, что мог в этих условиях сделать Нижегородский губисполком, это наложить на кулаков контрибуцию в 600 тыс. руб. и направить в село усиленный отряд для реквизиции хлеба.

В тот момент на террор отвечать террором не стали!

А как в этих условиях поступили бы вы, если, конечно, поступать по Справедливости (В. В. Путин, например, в менее драматичных ситуациях то тут, то там вводит «ручное управление», локально ограничивая свободный рынок)? Дали бы 70 % крестьян и всему городскому населению умереть с голода (порядка 100 млн человек) или запустили давно умерший рынок, когда спрос определяет предложение?

Спрос действительно был, и огромный, но ни товаров, ни денег не было, деньги совершенно обесценились. Временное правительство их столько напечатало, что они превратились в пыль, а производство рухнуло – минус 28,2 %.

Большевикам с этим надо было что-то делать. Хотя ни во время переворота, ни после него они не планировали немедленную отмену всей частной собственности или отмену денежного оборота, им тоже пришлось печатать обесцененные деньги. И только потом дойти «до полного крушения денежной системы», как говорил А. А. Бубликов, и перейти к натуральному обмену: фактически им пришлось вернуться в раннее средневековье. Конечно, они стремились к безденежному народному хозяйству, но опять только «в светлом будущем», когда не будет государства, и тогда действительно – «от каждого по способностям, каждому по труду». А в тот момент денег уже не было, коммунизм же еще не настал.