Офицерский штрафбат. Искупление - Александр Пыльцын

Входы в такие землянки завешивались солдатскими плащ-палатками. Поэтому, когда не топилась «печь» и когда нужно было написать докладную, боевую характеристику на бойца или письмо, пользовались, как встарь, лучинами. К тому времени трофейные парафиновые плошки, доставшиеся нам еще в боях на левом фланге, давно были израсходованы, и идею их замены подсказал нам Валера Семыкин, передавший мне большую катушку трофейного телефонного провода, который имел плотную резиновую изоляцию и просмоленную оплетку. Подвешивали этот провод по длине «потолка» так, чтобы один конец его был несколько выше другого, и поджигали его верхнюю часть. Огонь, постепенно пожирая оплетку с изоляцией, перемещался вниз по проводу. Нужно было только вовремя потянуть обгоревшую часть провода с катушки, лежащей здесь же, в землянке. Света было не ахти как много, но зато вони, а особенно копоти — хоть отбавляй! Утром, выходя из землянки, мы часто были похожи не то на чертей из преисподней, не то на воображаемых и не виденных нами тогда еще негров. И нелегко было снегом с мылом содрать с лица эту ужасную маску. Хорошо, если выпадал свежий снежок, тогда он, еще не запорошенный пороховой гарью и землей от взрывов, был нам отрадой.

Здесь, в окопах Наревского плацдарма, 18 ноября я встретил свой очередной день рождения. Исполнился мне тогда 21 год. Мы в войну так стремительно взрослели, что, казалось, уже прожили большую, долгую жизнь и чувствовали себя далеко не юношами, каковыми в действительности были. Мой новый взводный Жора Ражев однажды доложил, что штрафники называют меня между собой почетнейшим званием Батя, еще совсем юного по сравнению с ними. Видимо, учитывая мое заботливое отношение к штрафникам, которое во мне сформировалось под действием примеров комбата Осипова, которого все, и штатные офицеры, и штрафники, заочно называли не комбат, а Ком-Батя либо просто Батя. То и дело было слышно: «Вон Батя идет» или «Тебя Ком-Батя вызывает». Теплым словом Батя называли и генерала Горбатова, и маршала Рокоссовского. Меня же назвали оригинальнее, вроде бы как-то «приземленнее», что ли, — Штрафбатя. Дескать, только в среде штрафников. Не скрою, очень лестным для меня была эта новость. Потом я отрастил усы, чтобы казаться старше своего «бесстыдно юного возраста», как говорил мне один пожилой штрафник (по тем нашим меркам 40-летние были стариками).

Уже после войны многие из тех, кто слушал мои рассказы о войне, задавали один и тот же вопрос: как мне, лейтенанту, едва перешагнувшему 20-летие, удавалось управлять таким необычным подразделением, людьми, чаще всего и с боевым опытом побольше, и возрастом старше, и воинскими званиями повыше. Тем не менее подчеркнутое уважение к «начальственной» должности каждого из нас, их командиров, и не вызывающая сомнения готовность выполнять наши приказы казались иногда похожими на уступки. Может, еще и потому, что почти все мы были совсем молодыми, недавними мальчишками, а многие из штрафников были уже семейными людьми, и мы, как я уже говорил, напоминали многим их детей.

В этом случае мне всегда вспоминался училищный замкомроты лейтенант Паршин. Был он хоть всего-навсего лейтенантом, но намного взрослее нас, новоиспеченных лейтенантиков. Так вот, когда он напутствовал нас при выпуске из училища, говорил так: «Запомните на всю свою жизнь непреложную истину: власть на дороге не валяется. Если начальник хоть на минуту свою власть обронил, то ее тут же поднимут подчиненные, и чаще всего не лучшие из них. А держать власть крепко и надежно чаще всего удается тем, кто не „горлом“ берет, а твердостью и справедливостью». Да и еще до штрафбата один из моих начальников, а потом и послевоенный начальник в ВДВ любили повторять: «Тенором не командуют!» Поэтому в своих отношениях со штрафниками, да и в дальнейшей армейской службе мне, наверное, удавалось совмещать эти простые, но и мудрые советы.

Тогда, в ноябре 1944 года, с моим днем рождения совпало сообщение об учреждении Дня артиллерии, который в ознаменование подвига артиллеристов в Сталинградской битве должен был впредь отмечаться 19 ноября. И в этот день нам, хотя мы и находились в обороне, ради праздника выдали по фронтовой чарке водки. Так что отметили одновременно и мой день рождения. Радостно было, что со своей наркомовской дозой пришли поздравить меня и Иван Матвиенко — бывший мой ротный, и Валера Семыкин — ПНШ-2, и Филипп Киселев — начштаба, и Алеша Филатов — замкомбата. Так что с участием еще и моих окопных коллег Феди Усманова, двух Георгиев — Сергеева и Ражева компания оказалась очень дружеской, теплой и по-фронтовому братской. Помянули мы и Ваню Янина с Федей Давлетовым, и всех, кого уже навсегда унесла эта страшная и долгая война, конец ее был уже ближе, чем год назад.

Вскоре мне принесли письмо от Риты, моей знакомой еще по запасному полку под Уфой. Более года длился наш почтовый роман, мы привычно обманывали цензуру и по начальным буквам имен людей, которые «поздравляли» меня с днем рождения, я определил, что их госпиталь теперь в польском городке Лохув, оказавшемся не очень далеко от наших позиций.

В первых числах декабря нас вдруг сняли с обороны, которую мы спешно передавали полнокровной стрелковой роте, и стали готовиться к выводу на переформирование. Оказывается, комфронта маршал Рокоссовский, узнав, что «банда его имени» все еще с октября на передовой, приказал освободить всех штрафников, заслуживших своей храбростью и стойкостью досрочное освобождение, а также у кого истекли сроки пребывания в штрафбате. Радости нашей, особенно тех, кого это непосредственно касалось, не было предела. Жаль только, что многие не дожили до этой счастливой минуты.

На следующий день, передав участок обороны соседям, пройдя со своими бойцами километра два, были у штаба батальона, в домике на краю почти полностью разрушенной небольшой деревеньки. С тревожно бьющимся сердцем (ведь за эти полтора месяца столько между нами произошло!) я пошел докладывать комбату строевую записку о составе роты и боевые характеристики на подлежащих восстановлению. Воспользовавшись подходящей минутой, попросил разрешения отлучиться на 3–4 дня, чтобы навестить в госпитале невесту. За меня в роте я предложил оставить командира пулеметчиков, старшего лейтенанта Сергеева, он был моим заместителем.

Комбат, хотя и не сразу, но назвал населенный пункт, в котором должны будут сосредоточиться батальонные тылы, штаб и вся моя рота в полном составе, и приказал мне быть там не позднее чем через два дня. А роту временно подчинить старшему лейтенанту Усманову. Конечно, он был прав, ведь Сергеев состоял в штате пулеметной роты, а не моей. Я был рад неожиданно бесконфликтному разрешению моей просьбы, не успел даже удивиться легко полученному мной непредвиденному отпуску. Получив карту с маршрутом до будущих пунктов дислокации и сдав старую, спросил разрешения идти, тут же выскочил с одной мыслью — успеть! Больше года прошло с тех пор, как я расстался со своей знакомой в Уфе, и вот теперь, после долгой переписки, может наступить наша встреча уже на фронте.

Короткие распоряжения Феде Усманову, который все понял с полуслова. И я, схватив вещмешок, где был мой сухой паек и немудреные пожитки, уже спешил к недалекой дороге, по которой в обоих направлениях не часто, но проходили автомашины. По новой карте определил, что сегодня же на попутках смогу добраться до Лохува.