Дочь кардинала - Филиппа Грегори

Они выстраиваются передо мной в ряд, словно караул на смотре, и я отчаянно жалею, что не могу отправить их обратно в святилище. Но они здесь, и я должна их приветствовать, но не как племянниц, а как придворных дам. Я встаю со своего трона, и со мной встают мои фрейлины, но шорох дорогих тканей ничуть не смущает Елизавету. Она переводит взгляд с одного платья на другое так, словно приценивается к материалу. Я чувствую, что краснею. Эта девочка воспитана при дворе матерью, которая слыла признанной красавицей, и мне не нужно видеть снисходительной улыбки на ее лице, чтобы понять, что она считает нас дурнушками. Даже сейчас, в этом рубиновом платье, я для этой девочки не больше бледной тени по сравнению с воспоминанием о ее матери. Я точно знаю, что никогда не смогу ее превзойти.

– Приветствую всех вас, госпожа Елизавета, Сесилия и Анна Грей, – говорю я. Я вижу, как вспыхивают глаза Елизаветы, когда я называю ее именем первого мужа ее матери. Ей придется к этому привыкнуть. Сам парламент провозгласил ее бастардом, а брак ее родителей – незаконным. Ей придется привыкнуть к тому, что теперь к ней будут обращаться «госпожа Грей», а не «ваше высочество». – Вы найдете, что мне будет легко услужить, – вежливо говорю я, словно мы никогда не встречались раньше, словно я не целовала ее прохладные щеки с дюжину раз. – И что этот двор – счастливое место. – Я сажусь и протягиваю руку, и все трое подходят ко мне, опускаются в реверансе и целуют мои холодные пальцы.

Стоило мне подумать, что приветствие прошло должным образом, как дверь снова открылась и входит мой муж, Ричард. Конечно, он знал, что девочек представят мне этим утром, поэтому явно пришел, чтобы удостовериться в том, что все идет так, как надо. Я прячу свое раздражение под приветственной улыбкой.

– А вот и король…

Но меня никто не слушает. Стоило двери открыться, как Елизавета обернулась и, увидев моего мужа, встала из поклона и легко подбежала к нему.

– Ваше величество! Милорд дядя! – сказала она.

Ее сестры, как пронырливые ласки, тут же последовали за ней.

– Милорд дядя! – прозвучало хором.

Он просиял улыбкой, глядя на них, привлек к себе Елизавету и расцеловал ее в обе щеки.

– Выглядишь прелестно, как я и думал, – похвалил он ее. Двух других девочек он целует в лоб. – А как поживает ваша мать? – легко спрашивает он Елизавету, словно интересоваться здоровьем и благополучием ведьмы и изменницы для него привычное дело. – Нравится ли ей в Хейтсбери?

Она жеманно улыбается в ответ.

– Ей там очень нравится, милорд дядя! – отвечает она. – Она пишет, что меняет в доме всю мебель и перекапывает весь сад. Возможно, сэр Джон сочтет, что ему достался беспокойный квартирант.

– Сэр Джон, возможно, сочтет, что его дом стал значительно лучше, – успокоил он ее, словно открытая дерзость нуждается в утешении. Затем он поворачивается ко мне:

– Должно быть, ты очень рада, что твои племянницы теперь рядом с тобой, – говорит он тоном, который однозначно велит мне дать утвердительный ответ.

– О, я в восторге, – холодно отзываюсь я. – Я в полном восторге.

Девочки действительно красивы, этого я отрицать не стану. Сесилия глупа и любит посплетничать, а Анна еще не закончила своего обучения. Я вижу, что по утрам она каждый день ходит на уроки по латыни и греческому. Однако Елизавета являет собой совершенный плод воспитания. Если бы вы взялись составлять список достоинств, которыми должна обладать принцесса Англии, то она непременно подошла бы по всем параметрам. Она хорошо начитана: ее дядя, Энтони Вудвилл, и мать позаботились об этом. У нее были новые, напечатанные книгопечатником Кэкстоном[14]книги, которые посвящались ей, когда она едва выбралась из пеленок. Она бегло говорит на трех языках, а читает на четырех. Она играет на музыкальных инструментах и поет на удивление приятным грудным голосом. Она прекрасно шьет, и я уверена, что она легко может вышить рубаху или белье. Я не видела ее на кухне, потому что я, как дочь величайшего их графов Англии, а теперь и королева, не имею надобности туда спускаться. Однако она, вынужденная жить в святилище и будучи дочерью деревенской женщины, говорит, что может поджарить мясо на вертеле и приготовить рагу и даже такие сложные блюда, как фрикасе и сладости. Когда она танцует, никто не может отвести от нее глаз. Она двигается так, словно позволяет музыке управлять собой, прикрыв глаза, ловя такт и мелодию. С ней все хотят танцевать, потому что рядом с ней все выглядят грациозными. Когда ей достается роль в пьесе, она отдается ей целиком, разучивая свои реплики и произнося их так, словно проживает каждую. Она заботливо обращается со своими младшими сестрами, которые находятся на ее попечении, и отправляет маленькие подарки тем, кто остался в Уилтшире. Она хорошая дочь и каждую неделю пишет матери. Она служит мне безупречно, и мне просто не к чему придраться.

Но почему же тогда, при всех ее удивительных достоинствах, я так ее ненавижу?

Хотя я знаю ответ на этот вопрос. В первую очередь потому, что я глупо, грешно и самозабвенно ревную. Конечно, я замечаю, как Ричард смотрит на нее, как будто она – вернувшийся к нему старший брат, только молодой, полный надежд, веселый и красивый. Он не позволяет себе ни слова, которое я могла бы неверно истолковать, и никогда не говорит о ней иначе как о своей племяннице. Но он, да и весь двор смотрит на нее так, словно она – услада для глаз и радость для его сердца.

А во-вторых, я думаю, что жизнь к ней была слишком добра. Жизнь научила ее смеяться по несколько раз в день, как будто у нее каждый день хорош и удивителен. Жизнь сделала ее красивой, потому что она не переживала ничего, что могло бы оставить морщины на ее лице. Что вообще может оставить следы разочарования и горечи на ее лице? Да, да, я знаю, она потеряла отца и любимого дядю, их выгнали из дворца, лишили трона, и она потеряла двоих любимых братьев. Но я не помню этого, когда вижу, как она играет в веревочку с кусочком пряденой нити, или бежит вдоль реки, или плетет корону из нарциссов для Анны, словно бы этих девочек не пугала сама мысль о короне. Она кажется мне совершенно беззаботной, и я отчаянно завидую этой ее радости, которая слишком легко ей достается.

И последнее: я никогда не полюблю дочь Елизаветы Вудвилл. Никогда. Эта женщина нависала над моей жизнью, как кровавая луна, с самого первого мгновения, когда я ее увидела, только сначала она казалась мне самой красивой женщиной в мире, а потом я поняла, что она – мой самый страшный враг, который убил мою сестру и ее мужа. Какими бы средствами ни пользовалась Елизавета, чтобы добыть для своих дочерей право вернуться ко двору, ничто не смогло очаровать меня и ничто никогда не очарует достаточно, чтобы я забыла о том, что они – дочери нашего врага. А в этом случае, с принцессой Елизаветой, она сама стала мне врагом.

Я нисколько не сомневаюсь в том, что она живет здесь среди нас в качестве шпиона и отвлекающего маневра. Она помолвлена с Генрихом Тюдором, и то, что ее мать открыто объявляет о перемене своих взглядов, для меня ровным счетом ничего не значит, как, я подозреваю, не значит для нее самой и для жениха. Она дочь нашего врага, и она помолвлена с нашим врагом. Так почему же мне не считать ее саму своим врагом? Вот я и считаю.