Вторая мировая война. Ад на земле - Макс Хейстингс

Бетонные глыбы вокзалов и заводов быстро превращались в груды щебня. Но в каждом таком здании лилась кровь, их не слишком изысканные названия стали легендой Великой Отечественной войны: элеватор у второго вокзала, грузовая станция, главный вокзал, химический завод «Лазурь», металлургический завод «Красный октябрь», оружейный завод «Баррикадный». На первом этапе Сталинградской битвы Красная армия удерживала прямоугольник длиной 50 км и шириной 35 км, и его периметр быстро сокращался. По требованию Сталина три армии предприняли контратаку на северном фланге, но были отбиты. Немцы в свою очередь многократно пытались захватить два ключевых пункта: «Высоту 102» (высота Мамаева кургана в метрах) и переезд через Волгу около Красной площади – через него в город поступали подкрепления и боеприпасы и вывозили раненых. В иную ночь две и даже три тысячи раненых переправлялись в темноте через почти двухкилометровой ширины покрытую льдом реку на восточный берег. Увозили раненых те же лодки, которые доставляли новых солдат и припасы. Подкрепления зачастую везли на паромах посреди дня, под огнем люфтваффе – не поспевали сменять защитников. Александр Гордеев, моряк-пулеметчик, с сожалением глядел на то, как солдаты цепляются за поручни палубы вопреки приказу спуститься в трюм: «Командиры загоняли их пинками, ругались и кричали сержанты. Байда и двое здоровенных моряков хватали и толкали вниз по трапу упирающихся бойцов… С берега подносили ящики со снарядами, патронами, продовольствием. Глядя на штабель ящиков с боеприпасами в пяти шагах от нашего максима, я отчетливо представлял, что будет, если в них попадет снаряд немецкого самолета»17. Вскоре другой паром, переправлявший раненых, был подбит бомбардировщиками. «Раненые, сто с лишним человек, сидели и лежали в каютных помещениях, а из трюма лезли беженцы. Стоял сплошной крик, перекрывающий грохот взрывов»18.

Подкрепления прямо с паромов бросали в бой. Командующий 62-й армией генерал Василий Чуйков повторял: «Время – кровь». Взрывы бомб и снарядов, треск выстрелов, уханье минометов не смолкали ни днем, ни ночью. Чуйков рассказывал: «Бойцы, подходя сюда, говорили: “Ну, подходим к аду”. А пробыв день-два, говорили: “Нет, тут в десять раз страшней и хуже, чем в аду”»19. Молодая женщина, санитарка, признавалась: «Мы войну себе совсем не так представляли»20. Они воображали, что там все в огне, дети плачут, бегают бездомные кошки, но в Сталинграде все оказалось намного страшнее. Девушка прибыла в Сталинград вместе с группой подруг из Тобольска – очень немногие из них уцелели.

Русские солдаты наконец-то смогли проявить свои лучшие качества в рукопашном сражении. Здесь не было места для стремительного наступления танков, для хитроумных маневров. Немецкие солдаты изо дня в день шаг за шагом пробивали себе путь к Волге, сквозь завалы разрушенных домов, в которых, голодая, замерзая, ругаясь на чем свет стоит, сражались и погибали русские. На теле убитого защитника Сталинграда нашли письмо, написанное дочкой: «Я без вас шибко скучаю. Приезжайте хоть один час на вас посмотреть. Пишу, а слезы градом льются. Писала дочь Нина»21.

Чуйков описывал Василию Гроссману положение: «Самое тяжелое чувство: где-то трещит, все грохочет, посылаешь офицера связи, и его убивает. Вот тогда весь дрожишь от напряжения»22. 2 октября на штаб Чуйкова обрушился поток горящей нефти из находившихся поблизости баков, в которые угодили немецкие бомбы. Столб огня и дыма высотой в сотни метров взметнулся к небу, погибло 40 офицеров штаба. На тракторном заводе продолжался бой насмерть: покрытые копотью, измученные, полуголодные бойцы пытались не пропустить сквозь развалины немецкие танки. На какой-то момент советский плацдарм на западном берегу Волги съежился до нескольких сотен метров.

Русские сражались с самоотверженностью, стимулируемой, как обычно, страхом: за отступление без приказа расстреливали на месте. Василий Гроссман писал: «В эти тревожные дни, когда гром сражений слышен на окраинах Сталинграда, когда по ночам видны высоко над головой зажигательные ракеты и бледно-голубые лучи прожекторов шарят по небу, когда на улицах города появились первые изуродованные шрапнелью грузовики, везущие раненых и пожитки отступающих штабов, когда передовицы возвестили о смертельной опасности для страны, страх проник во многие сердца и многие взгляды устремились на тот берег Волги». Гроссман, конечно же, подразумевал, что люди хотели бы вырваться из котла на восточный берег. Но попытка спастись обходилась недешево: 13 500 солдат было расстреляно под Сталинградом по обвинению в трусости или дезертирстве, а многих просто убили на месте. 23 сентября Берия, как обычно, докладывает (и такие рапорты он подавал ежедневно), что за истекшие сутки блокирующие отступление войска НКВД задержали 659 человек: «семь трусов и один враг народа»23 были расстреляны перед их отделениями. Еще 24 человека остаются под арестом, в том числе «один шпион, три изменника родины, восемь трусов и восемь врагов народа».

Паулюс много раз атаковал, но сил для прорыва у него не хватало. Хитроумных маневров никто в ход не пускал, все сводилось к сотням ежедневных смертельных схваток между немцами и русскими, и обе стороны терпели одинаковые лишения. Спасаясь от налетов вражеской авиации, Чуйков старался развернуть свои войска вплотную к противнику. Бомбардировки уничтожили город, но – как предстояло убедиться и союзникам – руины создают серьезное препятствие на пути танков и оборонять их удобнее, чем целые здания и свободные улицы. Солдаты были все время голодны, все время мерзли. Огонь минометов и прицельные выстрелы снайперов грозили смертью при любом неосторожном движении: многие погибли, когда подбирали оружие и боеприпасы или стояли в очереди к полевой кухне. Погибали и женщины. Чуйков горячо воздавал должное их заслугам – они служили в армии регулировщицами, санитарками, машинистками, зенитчицами.

Ледяной ветер докрасна обжигал лицо. Каждый день случались кризисы местного значения, а по ночам русские успевали доставить с другого берега ровно столько подкреплений, чтобы удержать свой крохотный плацдарм. В газетах ради пропаганды расписывали героические подвиги сталинградцев: например, у матроса Панайко в руках загорелась бутылка с коктейлем Молотова, он весь вспыхнул огненным факелом. Обреченный моряк сделал несколько шагов навстречу немецкому танку, бросил вторую бутылку в решетку радиатора и рухнул на танк сам, так что огонь поглотил и героя, и вражескую машину. Порой такие истории выдумывались, но по большей части это была правда. «Мужество здесь, как зараза трусости в других местах»24, – писал Василий Гроссман. Сталин отдал простой, всем понятный приказ: оборонять город до последнего человека.

Гитлеру не повезло еще и в том, что это сражение как нельзя лучше соответствовало инстинктам Красной армии. Офицер мотопехоты писал: «Две недели мы сражались за один-единственный дом; били из минометов и пулеметов, пустили в ход гранаты и штыки. Линия фронта проходила по коридору между выжженными комнатами. Улицы измеряются не в метрах, а в трупах. Сталинград перестал быть городом – днем это огромное облако обжигающего, слепящего дыма, огромная топка, где непрерывно пылает пламя. А когда наступает ночь, одна из этих палящих, кровавых, воющих ночей, псы бросаются в Волгу и плывут на тот берег. Им слишком страшно оставаться на ночь в Сталинграде. Животные бегут из этого ада, крепчайшие камни недолго его выдерживают, одни только люди еще терпят».