Жизнь русского обывателя. От дворца до острога - Леонид Беловинский

Нередко ветхозаветные хозяева задерживали приказчичье жалованье, обещая выдать все разом при расчете, но, изгоняя из дому за «развратное поведение», могли «зажилое» и не выдать. Зато, нуждаясь в карманных деньгах, так необходимых молодому человеку, мальчики в лавках от младых ногтей учились таскать из кассы по гривенничку-пятиалтынничку, «молодцы» умели утаить уже рублишко-другой, а старший приказчик крал десятками, а то и сотнями рублей, сколачивая себе капиталец для заведения собственного дела («Тогда не только простые приказчики, но даже управляющие крупными делами получали до смешного маленькое жалованье, да и его не у всякого хозяина решались спрашивать; но все с годами составляли себе капиталец и по большей части заводили собственное дело») (133; 62). Уличить в таком воровстве их было мудрено: ведь они и учились в лавках добывать деньги, в том числе обманом. Да, можно полагать, и сам хозяин, понимая, что его обкрадывают, лыка в строку не ставил: главное – умей воровать; ведь каждый понимал, на какие средства отходящий от хозяина приказчик, получавший грошовое жалованье, заводит свое дело. Такова уж была мораль.

Вообще вопрос о купеческой морали – в высшей степени сложный. Еще в XVII в. заезжие иностранцы подчеркивали склонность «московитов»-купцов к жульничеству, особому умению обмерить, обвешать, обсчитать, всучить гнилой товар. Так ли это было или нет – сказать трудно, однако не с тех ли времен дошли до нас поговорка «Не обманешь – не продашь» и понятие «казовый (или «хазовый») конец» – верхний конец «штуки» ткани, свертка кожи, который демонстрировали покупателю. Современное общество питается множеством исторических мифологем – представлений о прошлом, позволяющих более комфортно пережить современную ситуацию глобального кризиса. Мифологемы строятся не на знании прошлого, а на желании видеть его таким, каким оно видится. Среди этих мифологем – и представление о русском купечестве с его высокой культурой, меценатством и особом «твердом» купеческом слове, под которое совершались миллионные сделки. Можно даже точно указать, откуда пошла эта формула о купеческом слове.

В «Воспоминаниях» С. Ю. Витте есть следующий пассаж: «Когда я был министром финансов, то мне приходилось совершать государственные и финансовые дела на сотни миллионов рублей прямо на слово, и в течение всего моего пребывания министром (а я был министром около 11 лет) я совершал такие дела – на миллиарды и миллиарды – и в моей практике никогда не было случая, чтобы банкиры отступали от своего слова, точно так же, как и мне никогда не приходилось отступать в чем бы то ни было от моего слова как министра финансов» (39; I, 289). Витте утверждал, что «в банкирских делах между серьезными банкирами слово – это все равно, что документ», и здесь с ним необходимо согласиться. Действительно, нарушение пусть и словесного соглашения между банками или группами банков стало бы катастрофой для нарушившего слово: он утерял бы общественное доверие со всеми вытекающими последствиями. Еще горше была бы участь банкира, нарушившего обещание министру финансов: недолго он оставался бы банкиром.

Если такое «слово» существовало, то откуда бы в русском законодательстве взялись бы статьи о «бронзовых», или «дутых», векселях (то есть выданных на заведомо неплатежеспособное лицо) и о «злостном банкротстве». Последнее представляло собой в высшей степени простую операцию. Набрав под векселя денег взаймы и переведя все или почти все состояние на доверенных лиц (жену, зятя, племянника и т. п.), купец объявлял себя банкротом. Для обозначения этой операции был даже «технический термин» – «выворотить шубу». Кредиторы, ничего не получившие или получившие по несколько копеек с рубля долга, разумеется, засаживали такого неисправного должника в «яму», долговую тюрьму. Содержание в ней было ограничено определенным сроком, отличалось мягким режимом (заключенный мог даже время от времени ходить домой), а главное – шло на счет самих кредиторов. Так что рано или поздно из «ямы» можно было выйти, а затем пользоваться плодами своей предприимчивости. Именно такая операция и описана А. Н. Островским в знаменитом «Банкруте», пьесе, более известной как «Свои люди – сочтемся!». Имея все это в виду, законодательство к конце XIX в. должно было ужесточить репрессии против злостного банкротства, каравшегося уже лишением всех прав состояния и ссылкой на поселение в Сибирь. Законодатель всегда идет за фактом преступления: умножившееся число определенных преступлений вызывает к жизни соответствующую статью закона. Надо полагать, что злостное банкротство не было редкостью, коль скоро появился закон.

Правда, злостный банкрот подвергался опасности и с другой стороны. Островского упрекали, что он в своих пьесах слишком сгустил черные краски; очевидно, это относилось и к «Банкруту». Предприниматель Н. А. Варенцов, прекрасно знавший круг московского купечества, описывает аналогичный случай:

«В. С. Федотов представлял из себя довольно интересный тип купца, вышедшего из приказчиков и достигшего хорошего благосостояния, но корысть с желанием положить к себе в карманчик лишний миллиончик погубила его…

Когда он говорил с вами, поднимал глаза к небу, руки тоже, чтобы засвидетельствовать правоту свою, а если этого было, по его мнению, мало, он изливал слезу, бил себя в грудь. Вся его фигура, весь его вид с его жестами, слезами были какие-то неестественные, и ему особенно не доверяли… говоря: «Этот Васька все-таки когда-нибудь пригласит нас на «чашку чая». У купечества «чашка чая» означала собрание кредиторов с предложением скидки. И это мнение оказалось совершенно правильным; он своевременно, перед приглашением на «чашку чая», перевел на свою жену свои два дома, стоимость которых была приблизительно около 300 тысяч, положил на ее имя капитал тоже 300 тысяч рублей и был уверен, что этим он себя обеспечил на «черный день»…

Когда конкурс осуществился, жена его выпроводила его из своего дома, сошлась с каким-то доктором и зажила на доходы с домов и капитала» (28; 55).

П. А. Бурышкин, вращавшийся в кругу московского купечества и с пеной у рта доказывавщий в своей известной книге «Москва купеческая» высокие духовные свойства русского купца, справедливости ради все же приводит «подробности про одного небезызвестного в России коммерческого деятеля: когда он был еще молодым человеком, его отец решил не платить и «сесть в яму». Он перевел дело на сына и объявил кредиторам, что ничего платить не может. Его «посадили в яму» – тюрьму для неплательщиков, и стали ожидать, какая будет предложена сделка. После некоторого времени узник позвал своего сына и поручил ему предложить кредиторам по гривеннику (за рубль. – Л. Б.), в уверенности, что те согласятся и выпустят его на свободу. Но сын все медлил и на сделку не шел. Через некоторое время, когда отцу уже сильно надоела тюрьма, он стал сурово выговаривать сыну, который преспокойно отвечал: «Посидите еще, папаша». Когда возмущенный отец сказал: «Ведь это я все передал тебе, Вася», – сын ему «резонно» ответил: «Знали, папаша, кому давали». Отец долго просидел в тюрьме, потом его все-таки выпустили, после чего вскоре он умер.