Превратности судьбы, или Полная самых фантастических приключений жизнь великолепного Пьера Огюстена Карона де Бомарше - Валерий Есенков

Скорее всего, Мария Терезия пробует возражать, но он обрывает её. Под воздействием этих недомоганий, гонимая не понятным для неё беспокойством, всё чаще тайно оставляет Мария Антуанетта брачное ложе незадачливого супруга и в компании весьма сомнительных в нравственном отношении спутников отправляется из Версаля в Париж, посещает театры и маскарады. Да, разумеется, она прикрывается маской, но она заводит с молодыми людьми галантную болтовню. В конце января она таким образом подхватывает Ганса Акселя Ферзена, восемнадцати лет, шведа, сына сенатора, широкоплечего, стройного, необыкновенно красивого юношу. О, мадам, вам нетрудно понять что неопытный юноша принимает королеву-девственницу за элегантную шлюху, так что придворные дамы, не на шутку испуганным, приходится прийти поспешно на помощь, оттеснить юного простака и увести неосторожную королеву в закрытую ложу.

Он делает предупредительный жест. Он улыбается. О нет, пока что ваше императорское величество может не беспокоиться. Ровно два дня спустя Ганс Аксель Ферзен, возможно, кто-нибудь ему подсказал, возвращается в Швецию. Однако его поспешное бегство ничего не меняет. В Версале слишком много молодых, не менее привлекательных щеголей, способных не моргнув глазом соблазнить ещё совершенно не опытную, уже охваченную тайным желанием женщину. Тут мсье Ронак с прекрасным знанием обстановки повествует о том откровенном, циничном, поголовном разврате, который царил при неудержимом, ныне покойном Людовике и продолжает царить при ни на что не способном, ничего не замечающем, ныне здравствующем Людовике.

И без того много знающая об этой смердящей атмосфере, Мария Терезия все-таки приходит в отчаянье, в ужас, до того обстоятельно и с такими подробностями рисует её незнакомец эту отталкивающую картину. Тотчас посылает она запрос своему поверенному в Париж, всё ли верно в этом грубом, слишком уж откровенном повествовании, и с экстренной почтой получает ответ, что всё это действительно так, что оголтелый разврат царил и продолжает царить при роскошно-блистательном французском дворе и что конца этому несомненному безобразию не видать.

Тем временем познавательные беседы мсье де Ронака и австрийской императрицы продолжаются тем же порядком, причем их содержание держится в строжайшем секрете. Мсье де Ронак не менее откровенно и грубо указывает этой закоренелой правительнице, всего навидавшейся на своем долгом веку, что, рано ли, поздно ли, её несчастная дочь, подвергшись очередному припадку смертной тоски, отдастся первому встречному. И пусть себе отдается, не будь Мария Антуанетта правящей королевой, мсье де Ронак не берется её – осуждать. Однако в том-то и дело, что она королева. Если она забеременеет, её сын будет незаконнорожденным, бастардом. Этого обстоятельства скрыть не удастся. Ведь бессилие короля не только известно каждой камеристке и горничной, но и засвидетельствовано Лассоном, высокоученым лейб-медиком короля, а это, как известно, не коридорные сплетни камеристок и горничных, такое свидетельство опровергнуть нельзя.

Что же делать? Где выход из столь странного, столь гадкого положения? Выход очень простой: любыми средствами, включая и публикацию арестованного пасквиля, если, конечно, у её величества не найдется менее скандальных и более действенных мер, принудить или откровенно заставить безвольного короля осуществить операцию. Мадам, только в таком случае будет прямо, медицински правильно обоснована дееспособность супруга, а вместе с ней засвидетельствована и законность наследника, кто бы ни попал в его действительные отцы.

Как же можно заставить короля, рожденного королем? Видите ли, мадам, Людовик ХV1, к нашему величайшему сожалению, безвольный король, а такому монарху, тому тьма примеров в истории, извольте припомнить времена Ришелье, необходим исключительно опытный, исключительно серьезный наставник. И тут в доверительной беседе прямо-таки само собой всплывает давно приготовленное имя герцога Этьена Франсуа де Шуазеля, таланты которого отлично известны австрийской императрице.

Австрийская императрица отчего-то молчит, хотя не должна была бы молчать, поскольку именно герцог Этьен Франсуа де Шуазель с блестящим дипломатическим мастерством состряпал брак австрийской эрцгерцогини с французским дофином. Не моргнув глазом, тоже с годами набравшийся мастерства в такого рода делах мсье де Ронак продолжает развивать свою малоприятную мысль. В противном случае, мадам, появление на свет божий бастардов, незаконнорожденных детей у Марии Антуанетты в самом деле даст все права на французский престол испанским Бурбонам, в этом отношении злостный пасквиль Аткинсона, ставшего Анжелуччи, не лжет. Стало быть, не приблизь к Людовику ХV1 герцога Этьена Франсуа де Шуазеля, не совершится и операция, а не совершится операция, любой ребенок Марии Антуанетты, даже завяжись он каким-нибудь чудом от мужа, станет причиной новых раздоров в Европе. Да, да, мадам, это обстоятельство, без сомнения, станет предлогом к новой, ещё более кровопролитной войне, чем ещё не забытая война, вызванная спором об испанском наследстве, причем в этой войне поражение Франции почти неминуемо после стольких серьезных потерь. Прошу заметить, мадам, эти потери мы понесли в результате полной, хоть и неокончательной победы русских над турками, при некотором неблагоразумном попустительстве Австрии, которая и ради защиты своих собственных интересов должна бы была активно противодействовать своей восточной соседке в её вероломном продвижении к побережью Черного моря. Согласитесь, мадам, это продвижение наносит непоправимый ущерб не одной французской торговле, этого очевидного обстоятельства нельзя в расчет не принять.

В таком приблизительно направлении, красноречиво и пылко, развивается хорошо продуманная мысль мсье де Ронака, который любит и умеет поговорить. Впоследствии Пьер Огюстен уверяет в докладе своего незадачливого монарха, что при каждом повороте событий, имея, конечно, в виду, перипетии своих приключений, Мария Терезия всплескивает руками и вопрошает его:

– Однако же, мсье, откуда у вас такое пылкое рвение в защите интересов моего зятя и в особенности моей дочери?

Ну, на этот несложный вопрос Пьер Огюстен тотчас ответствует обстоятельно и речисто:

– Мадам, в конце прошлого царствования я был одним из самых несчастных людей во Франции. В это страшное время королева удостоила выказать некоторое участие ко мне, обвиненному во всяческих ужасах. Служа ей сегодня и даже нисколько не рассчитывая на то, что когда-нибудь она будет об этом осведомлена, я лишь возмещаю мой неоплатный долг. Чем труднее мое предприятие, тем горячей я жажду успеха. Однажды королева соблаговолила высказать вслух, что я защищаюсь слишком мужественно и умно для человека действительно виновного в тех преступлениях, которые вменяются мне. Что же сказала бы она сегодня, мадам, если бы могла видеть, что в деле, которое равно затрагивает её и короля, мне не хватает того мужества, которое её поразило, той ловкости, которую она назвала умом. Она бы заключила из этого, что у меня недостаточно рвения, Этому человеку, она бы сказала, хватило недели, чтобы уничтожить пасквиль, оскорбляющий покойного короля и его любовницу, в то время как французские и английские министры на протяжении полутора лет тщетно пытались воспрепятствовать его изданию. А сейчас, когда на него возложено поручение такого же рода, которое касается нас, ему не удается его исполнить: либо он изменник, либо дурак, в обоих случаях он не заслуживает доверия, которым был удостоен. Вот, мадам, высшие истины, которые заставляют меня бросить вызов всем опасностям, пренебречь всеми страданиями и преодолеть все препятствия.