Первый крестовый поход. Зов с Востока - Питер Франкопан

Негативная реакция Василия скрывает тот факт, что собор в Мельфи был важным моментом для восстановления отношений между Римом и Константинополем. То, что Василий считал непростительной уступчивостью своих коллег, стремящихся занять церковные должности в Россано и Санта-Северине, было на самом деле самым важным примером нового сотрудничества между папой и Византией в Южной Италии^{59}.

Василий взял дело в свои руки. Как только он узнал о жестах примирения, сделанных Константинополем, то сразу связался с Климентом III. Антипапа незамедлительно ответил: «Пожалуйста, быстро перешлите нам письмо нашего святого брата Патриарха Константинопольского, о котором вы упоминаете», – имея в виду инструкции по примирению с Римом, полученные Василием. «Мы также должны ответить ему по предмету, который вызывает такую озабоченность; ему следует знать, что все подготовлено нами в должное время, потому что мы тоже желаем и приветствуем мир и единство»^{60}. Климент III успокоил Василия относительно его обид, пообещав ему, что вопрос скоро будет решен в его пользу. Однако если Климент III и пытался инициировать собственный диалог с Константинополем, то больших успехов не добился. Хотя он проявил интерес к наведению мостов с греческой церковью – написал митрополиту Киевскому Иоанну I, уроженцу Константинополя, чтобы повысить шансы на установление более тесных связей с греческой церковью, – его предложения не привели ни к чему. Для Алексея I более привлекательным союзником был Урбан II, а не его поддерживаемый немцами конкурент^{61}.

Во-первых, Урбан II по-прежнему сохранял влияние в Южной Италии – регионе, который находился под властью Византии в течение нескольких веков вплоть до серии катастрофических поражений, понесенных византийцами в 1050–1060-х годах от норманнских завоевателей. Власть завоевателей распространялась, по словам Анны Комнины, подобно гангрене – ведь «гангрена, которая, если только появится, не прекращается до тех пор, пока не распространится по всему телу и окончательно его не погубит»^{62}. Хотя захват Бари норманнами в 1071 году ознаменовал бесславный конец власти византийского императора в Апулии и Калабрии, большинство населения в провинциях по-прежнему составляли люди, говорившие на греческом языке, которые, естественно, хотели подчиняться Константинополю. Эти связи снова активизировались вследствие улучшения отношений между Римом и Константинополем. Если с момента прихода норманнов на завещаниях, разрешениях на торговлю и других официальных документах значилось имя норманнского герцога, то с начала 1090-х годов на них все чаще стало появляться имя Алексея I и год его пребывания на престоле – это был верный признак того, что местные жители опять воспринимали императора как своего властителя^{63}. Реабилитация Византии продвинулась еще на один шаг, когда Урбан II отменил вердикт об отлучении Алексея I от церкви, принятый в 1081 году^{64}.

Появились и другие признаки сближения Востока и Запада. В начале 1090-х годов на греческий монастырь в Сан-Филиппо ди Фрагала пролился золотой дождь. Под его управление было передано несколько церквей, его монашеская община получила дополнительные земельные угодья от графа Рожера Сицилийского, издавшего указ, согласно которому монастырь освобождался от вмешательства священников-латинян и от «баронов, стратигов и виконтов, а также других»^{65}. Были также примеры тесного сотрудничества в других областях, особенно военной. Столкнувшись в начале 1090-х годов с вторжением врагов в разные районы Балкан, Алексей I разослал во все концы Средиземноморья гонцов с просьбой прислать подкрепления его войскам. Императорские послы были направлены также к Урбану II в Кампанью. Весной 1091 года папа оперативно отправил войско с целью помочь Алексею I отразить нападение орд печенегов, которые вторглись из придунайских степей во Фракию. Произошедшая вскоре битва при Левунионе^[11], которая завершилось полным уничтожением устрашающих кочевников, стала одной из важнейших в истории империи^{66}.

Таким образом, к 1095 году многое было сделано для того, чтобы устранить многолетний раскол между Римом и Константинополем. Хотя собор, провести который предложил несколько лет назад Алексей I, еще только должен был состояться, император и папа наладили хорошие рабочие отношения. В самом деле, если верить последним добавлениям к источнику, датированному XII веком, то к тому моменту они уже разработали подробный план. По имеющимся данным, в начале 1090 года ко двору хорватского короля Звонимира прибыли послы, отправленные совместно Урбаном II и Алексеем I, с обращением к рыцарям помочь оказавшейся в опасности Византийской церкви и покончить с засильем мусульман в Иерусалиме. По-правде говоря, это была генеральная репетиция выступления папы в Клермоне: просьба первого и второго Рима о помощи, притягательная сила Иерусалима и военная служба как проявление преданности церкви. В случае с Звонимиром тем не менее приезд послов не дал желаемых результатов: согласно одной летописи, рыцарей настолько сильно разозлила готовность короля участвовать в «чужой» войне, что они убили его (хотя другие источники указывают, что он мирно скончался от старости)^{67}.

Стремлением примириться с Константинополем Урбан II позиционировал себя как главу христианского мира, который долгие годы страдал от жестокой конкуренции, скандалов и расколов. Один из очевидцев тех событий написал, что в конце XI века церковь была в состоянии хаоса. «Во всех частях Европы, – писал Фульхерий Шартрский, – мир, добродетель и вера были грубо растоптаны знатью и простолюдинами, в самой церкви и за ее пределами. Было необходимо положить конец всему этому злу»^{68}. Однако, для того чтобы утвердить себя в центре христианского мира, Урбан II нуждался в более широкой и надежной платформе. Одних успехов, которых он добился в своих контактах с греческой церковью, было недостаточно для того, чтобы повысить его шансы на победу в противоборстве с Климентом III, не говоря уже об укреплении его власти по всей Европе.