Лабиринт Менина - Макс Фрай

Только тогда я решился отвернуться от окна и оглядеть опустевшую комнату. Какая неосторожность! Этот жест дорого мне обошелся. Мышечное усилие, необходимое для того чтобы развернуть корпус на пол-оборота, напомнило мне, что я все еще жив.

Я? Кто — я? Что я такое? Плод воображения сэра Джуффина Халли? Изобретательное древнее чудовище, изыскавшее хитроумный способ принять человеческий облик? Вершитель? Атлант?.. Впрочем, все это — романтический бред, пустые фантазии. В данном случае «я» — просто слабый, привязчивый, сентиментальный, уязвимый человек, которому больше никогда не придется вдыхать сладостную сырую смесь речного ветра и пряного дыма, пробовать на вкус только что сваренную камру и ступать ногами по разноцветным мозаичным мостовым Ехо.

Мое тело, опьяненное невиданной доселе дозой смертной тоски, взбеленилось, вышло из-под контроля. Боль (поскольку я запретил себе испытывать душевную боль, она превратилась в физическую) заставила меня сложиться пополам. Из горла вырвались сдавленные рыдания, но слез не было, только воздух, который я выдыхал, почернел от печали.

Так прошла вечность (в каком-то смысле она продолжается, и я все еще корчусь на теплых деревянных досках, окрашенных в медово-желтый цвет, но мне, хвала Магистрам, удается игнорировать этот факт). А потом я встал и отправился к умывальнику, приоткрыв по дороге платяной шкаф, дабы убедиться, что он не пустует. Помыться, переодеться в чистое, взглянуть на Мир, в который меня занесло, и как следует перекусить — вот что мне требовалось. Как любому новорожденному, к слову сказать.

Это звучит как метафора, поскольку мне, разумеется, не пришлось выкарабкиваться из материнского чрева. И все же это гораздо больше, чем просто метафора. Я не чувствовал себя новорожденным, я был таковым. Дверь, захлопнувшаяся за Джуффином, обрезала некую невидимую пуповину, связывавшую меня с прежней беспокойной, но счастливой и безопасной жизнью под крылышком у собственного создателя. Теперь мне предстояло остаться один на один с внешним миром, каким бы он ни оказался.

Я умылся, вытер лицо мягким темно-зеленым полотенцем. Обошел дом. Он показался мне вполне уютным. Ничего удивительного, мои вкусы, теоретически говоря, должны были полностью совпадать со вкусами Джуффина.

Очередное воспоминание о нем заставило слезы навернуться на глаза. Я вытер их полотенцем, которое, оказывается, машинально прихватил с собой. С удивлением отметил, что слезы, оказывается, действительно приносят облегчение. Я оплакивал Джуффина, как оплакивают умерших друзей: ничего метафизического в моей печали больше не было. Нормальная человеческая грусть, на смену которой когда-нибудь придет забвение. Придет, придет, куда оно денется!

Я предвидел, что мне предстоит провести еще не одну ночь, выплевывая в подушку сдавленные рыдания. Я знал, что воспоминания едкой кислотой выжгут мою жизнерадостность; я знал, что мои потери — из числа тех, с которыми не смиряются… Я все знал. Однако это знание больше не ужасало меня. Печаль станет главным настроением моей новой жизни? Что ж, я был готов принять и эту судьбу. Какая ни есть, а все же моя. Лучше иметь такую судьбу, чем вовсе никакой.

Говорят, что смирение требует мужества. Наверное, это правда. Но иногда смирение становится единственным источником мужества — в этом я убедился на собственном опыте.

Вечером того же дня — впрочем, я не уверен, что это был именно вечер, поскольку в Тихом Городе всегда царят сумерки, — я сидел в «Салоне», с белокурой хозяйкой которого познакомился несколько часов назад.

Я вернулся, чтобы отведать ее горячий шоколад и ванильные булочки. Наше мимолетное знакомство было единственным мостиком между мною и старожилами Тихого Города, оно дарило мне возможность тешиться иллюзией, будто мне есть куда пойти. Что ж, тот, кто не имеет ничего, готов довольствоваться малым.

— В Тихом Городе не принято спрашивать у незнакомцев, как они сюда попали, — доброжелательно говорила она. — В первую очередь потому, что мало кто из нас способен дать вразумительный ответ на этот вопрос, даже оставшись наедине с собой. Но у нас считается хорошим тоном рассказывать друг другу о своей прежней жизни. Привирать не возбраняется. Ронять слова, как янтарь и цедру, — чем не развлечение? Я, кстати, благодарная слушательница. Имейте это в виду, если вам хочется выговориться.

— Наверное, когда-нибудь захочется, — согласился я. — Но для начала я предпочел бы послушать. Вас, например.

— Вам не слишком повезло, — усмехнулась она. — В моей прежней жизни не было ни подвигов, ни чудес, ни трагедий. Думаю, я и жива-то до сих пор лишь потому, что обо мне написал стихи один мой поклонник, который потом прославился. Нам обоим повезло, но мне больше, чем ему. Но погодите, я непременно перезнакомлю вас с моими завсегдатаями. Среди них попадаются весьма интересные личности и отличные рассказчики. К сожалению, эти качества редко встречаются в сочетании, но случается и такое. Ваш приятель Чиффа, кстати сказать, относится именно к этой категории. Сокровище, а не клиент!

— В таком случае у меня для вас скверные новости, — вздохнул я. — Он здесь больше не появится.

— Почему? — опечалилась хозяйка. — Решил коротать вечера в другом кафе, разнообразия ради?

— Разнообразия ради он решил коротать вечера в другом городе.

— Не понимаю, — она озадаченно покачала головой. — Это шутка? Такими вещами тут не шутят.

— Догадываюсь. Поэтому и не шучу. Он действительно вернулся домой. А я остался вместо него. Что-то вроде обмена заложниками. Так бывает.

— До сих пор я была уверена, что Тихий Город невозможно покинуть, — нерешительно заметила она.

— Да, но некоторым удается сделать невозможное.

— Но как у вас это получилось? Я имею в виду — остаться здесь вместо вашего друга?

— Да так… — я неопределенно махнул рукой. — Отпустить на свободу кого-то другого гораздо проще, чем сделать то же самое для себя самого. Проверено неоднократно на живом человеке — то бишь на вашем покорном слуге.

Она задумчиво уставилась на меня. Видимо, пыталась привыкнуть к моей манере изъясняться. Недоверчивое выражение ее милого лица вдруг сменилось приветливой улыбкой: очевидно, хозяюшка поняла, что я — совершенно безобидный тип, к тому же достаточно забавный болтун, поэтому меня следует приручать, а не отваживать.

— Как вас зовут, солнце мое? — наконец спросила она, ласково и снисходительно.

— Макс.

— А я — Альфа. Это не имя, а давнее прозвище. Но я предпочитаю прозвища именам. По крайней мере, прозвища дают более-менее осмысленно, а имена — как бог на душу положит. Что ж, милый Макс, теперь, когда мы представлены, «пришло время потолковать о многих вещах: о башмаках, о кораблях, о сургучных печатях, о капусте и о королях».

Я невольно рассмеялся, узнав цитату.

— Люди делятся на тех, кто любит рассказывать о чувствах, тех, кто предпочитает истории с моралью, и тех, кто всегда умудряется говорить о чудесах — даже если повествуют о том, как следует чистить картошку. Надеюсь, вы относитесь к последней категории рассказчиков?