Карты на стол - Макс Фрай

Слово «красавчик» сопровождалось такой саркастической ухмылкой, словно оно было очевидной всем ложью, нехитрым художественным приемом, призванным подчеркнуть уродство описываемого объекта или хотя бы его убийственную заурядность.

Но человек, на которого указала Марьяна, действительно был очень красив – той отчаянной, против всех правил красотой, на которую готовы молиться уставшие от обыденной миловидности портретисты, а некоторые фотографы годами выискивают на улицах городов в надежде прославиться, показав миру правду, ничего, кроме правды, – и все равно гораздо больше, чем только ее. Одно из тех редких неординарных фактурных породистых лиц, которые содержат больше смыслов, чем полуторачасовая лекция по философии. И столько там сокрыто прельстительных бездн, что голова начинает кружиться заранее, при одном только мимолетном взгляде на профиль, далеко, кстати, не идеальный. Слишком тяжелый высокий лоб, слишком крупный нос, слишком упрямый подбородок, а все равно абсолютное совершенство, хоть на колени вались перед этаким чудом посреди полупустого кафе, на потеху заспанной утренней публике.

– Так вот, – торжествующе прошептала Марьяна, наклоняясь к самому его уху. – Этот красавчик – баба!

– А?

Даже вздрогнул от столь грубого возвращения к так называемой действительности, где зачем-то существуют простодушные самодовольные ухмылки и язвительный шепоток, и у собеседницы в рукаве всегда припасен козырный туз, обидное слово, лишенное всякого смысла. «Баба» – ну ладно, договорились, и что?

– А ты тоже сперва подумал, что мужик? – прошептала Марьяна. – Почти лысая, без косметики, ногти под корень. И этот ужасный, совершенно не женственный костюм. Такое страшилище! Не удивлюсь, если лесбиянка. И вот она, представь себе, не просто так тетка, не художница какая-нибудь авангардная, а консул! Лицо, так сказать, целой страны.

Вдохнул, выдохнул. Напомнил себе: «Марьяна – просто бывшая жена мертвого друга, и я приехал к ней по делу. Нет смысла спорить, нет смысла ее воспитывать, а если уж начну, не остановлюсь, дурное дело нехитрое, и плакала тогда моя миссия, что буду делать? Не посылать же на новый раунд переговоров Мэй, которая, надо отдать ей должное, куда менее толерантна, чем злой и невыспавшийся я.

Ради поддержания ровного хода беседы, спросил:

– И какой же страны это лицо?

– А черт ее знает, – отмахнулась Марьяна. – По-моему, какой-то южноамериканской. Консульство тут совсем рядом в переулке, каждый день мимо хожу, но всегда забываю прочитать, чье.

– А флаг там какой?

– Вроде какой-то зеленый, с шахматными квадратами по углам. Точно не помню.

– Зеленый с шахматными квадратами?

Хоть убей, не мог припомнить такого государственного флага. Впрочем, скорее всего, Марьяна перепутала. Она, в общем, довольно бестолковая. Мягко говоря. И поговорить хотела не про флаг, а про консула. То есть, консульшу – тьфу, ну и словечко получилось. В русском языке с большинством профессий так, в женском роде они вдруг начинают звучать оскорбительно: «врачиха», «кондукторша», «профессорша», теперь вот «консульша» еще. Нет уж, лучше оставить как есть. Консул.

– Она здесь каждый день сидит, – торопливо рассказывала Марьяна. – Часами! Хорошая работа: приехал за границу и сиди себе в кафе. И зарплата идет, и командировочные, и представительские расходы…

Спросил:

– А откуда ты знаешь, что она именно консул?

Не то чтобы это действительно важно. Но надо же о чем-то говорить с Марьяной сейчас, в ожидании второй чашки кофе, пока нет сил приступить к делу.

– Во-первых, я пару раз видела, как она оттуда выходит. В смысле, из консульских ворот. А однажды утром я зашла сюда выпить чаю, и этот красавчик… красотка тоже тут была. Говорю же, каждый день часами за этим столом штаны протирает. И тут заходит мужчина, такой интересный, подтянутый, сразу видно, что военный, хоть и в штатском. Подходит к ней и говорит: «Госпожа консул, вас ждут…» – и еще что-то там, неразборчиво. И они ушли вместе. А я потом до вечера думала: «Ну ничего себе, она еще и консул! Офигеть. Кого только не назначают. Наверное, дочка чья-нибудь, пристроили деточку, услали к нам, от греха подальше, решили, для Восточной Европы и не такое сойдет…»

Слушал Марьяну краем уха, исподтишка разглядывал красивую госпожу консула. Женщина, значит. Так, пожалуй, еще интересней. Теперь ясно, что мужчиной счел ее только из-за одежды: белоснежная сорочка, темный брючный костюм, серый шелковый шейный платок, как ни крути, а женщины действительно редко так одеваются. И волосы совсем коротко острижены, не под машинку, однако довольно близко к тому. Но будь она в платье, сразу, ни на секунду не усомнившись, решил бы, что перед ним очень красивая женщина. Настолько андрогинная внешность, что одежда – единственная подсказка. Никаких других четких ориентиров. Крупные кисти рук уравновешены тонкими запястьями, очень короткая стрижка – безупречной формой бровей, тяжелый лоб – нежным разрезом глаз, бескомпромиссный бойцовский подбородок – маленьким, откровенно чувственным ртом. Вот и поди пойми, кто перед тобой. Впрочем, какая разница. Когда человеческое существо так красиво, все что можно с ним сделать – только смотреть, затаив дыхание, как на редкую бабочку, которую боишься спугнуть. И, кстати, в голову не придет задуматься, какого бабочка пола – если, конечно, ты не начинающий энтомолог при исполнении. Да и то…

– Ваш кофе готов, – помахала рукой из-за стойки юная кудрявая бариста.

Ну наконец-то. Какой-то несчастный эспрессо с шоколадом, а возились с ним так долго, словно ездили за зернами на их далекую родину, на другой континент. Или хотя бы ходили одалживаться к соседям, в консульство неведомой, условно латиноамериканской страны с шахматным флагом, у тех-то наверняка всегда есть запас.

Но вслух, конечно, только вежливо поблагодарил.

– Это уже вторая чашка кофе, – скривилась Марьяна. – Кофеин очень вреден, ты знаешь? Марик тоже пил слишком много кофе…

Громко, почти по слогам отчеканил:

– И безусловно именно поэтому утонул в волнах Индийского океана. Таково воздействие кофеина на хрупкий человеческий организм.

Вот ведь. Сто раз по дороге давал себе слово не ссориться с Марьяной. Но всякому терпению есть предел.

Ай, да пошла она.

Специально, чтобы еще больше ей досадить, достал сигарету, демонстративно сунул в рот, взял свою чашку и пошел на улицу, хотя курить пока не очень хотел. Ну и черт с ним, чем хуже, тем лучше.

Вышел и правильно сделал. Там, на улице, стоял такой сладкий теплый октябрь, как будто Рига внезапно сделалась южным городом, чем-то вроде Одессы, куда они с Мариком и Мэй ездили втроем каждую осень – очень давно, страшные, невообразимые тысячи световых лет назад, когда были молоды и думали, что неприкаянны, а на самом деле, просто свободны как ветер, который с явным удовольствием влетал сейчас в его левое ухо, но из правого не вылетал, предпочитал задерживаться в голове и, будем надеяться, там постепенно накапливаться. Спасибо ему за это, давно пора.