Час героев - Александр Афанасьев

Почти синхронно щелкнули вставленные магазины, лязгнули затворы – дом остался без охраны, но дело пока еще не было сделано.

Армянские боевики двинулись дальше.

* * *

– Готов?

Один из боевиков сильно ударил по роскошной, отделанной ливанским кедром двери – и Армен рванулся в комнату, вскидывая «узи».

Сначала Армен не понял, что происходит, у него просто не укладывалось в голове то, что он увидел. Потом понял – жирный, как баран, покрытый густым черным волосом, пожилой мужчина пристроился к привязанному к креслу маленькому мальчику и утробно ухая, насиловал его.

На треск двери жирдяй недовольно обернулся.

– Й-ы?![91]

Армен шагнул вперед и хлестко, с проносом ударил его ногой в лицо. Что-то испуганно вскрикнув, азербайджанец повалился на пол, Армен сделал еще один шаг и ударил азербайджанца в живот, потом в пах, потом снова в лицо. Перед глазами была какая-то тьма, он знал только то, что тут рядом лежит кусок омерзительно воняющего мяса, и он должен пинать этот кусок, пинать, пока он издает хоть какие-то звуки, пинать, пока есть силы. Он бы так и запинал его, если бы прорвавшийся в комнату командир группы армянских боевиков не оттащил его от азера.

– Херик! Херик![92]Херик, ара, херик!

Армен чуть пришел в себя, провел сложенными руками по лицу, как при намазе. На полу лежал и стонал хозяин этого дома, всемогущий Пашаев, он лежал в луже омерзительно пахнущей мочи, потому что во время избиения обоссался.

– Что с тобой?!

– Ничего, ахпе[93], ничего. Ты только глянь.

Командир боевиков посмотрел на привязанного к креслу мальчика, нахмурился. Поддел лежащего на полу Пашаева сапогом.

– А ну, вставай, гёт верен[94]!

– Ти кто, мальчик... – на дурном русском сказал Пашаев. – Я Асим Пашаев, слышал, да! Ты из милиции, да? Из ФСБ, да? Твое начальство тебя самого за это петухом сделает...

Командир группы ударил Пашаева в пах – и тот взвыл.

– А ну, пошел вниз, кутарингесси джаляб, сев камак арвамол, туз дырявый! Спустите-ка его вниз, можно и на пинках! Пошли, ахпе, отсюда, внизу разбираться будем.

* * *

Трое боевиков, прикрывая друг друга, спускались вниз по лестнице, ведущей в роскошный, красного кирпича подвал – совершенно не похожий на подвалы в России, тут было сухо, чисто и можно было стоять в полный рост.

Половина подвала была перегорожена большой решеткой из толстых прутьев, внутри этого пространства имелись через решетки, которые образовывали соответственно четыре камеры. Три камеры были пусты, в одной, на брошенном в углу тряпье спал юноша, голый. Перед камерами сидел надзиратель – жирный, усатый, в камуфляже. Рядом с креслом, в которое он поместил свою обширную задницу, стояла большая деревянная палка, сам охранник спал, издавая простуженным носом затейливые рулады.

Он проснулся только тогда, когда спецназовцы окружили кресло и один из них сильно пнул по его спинке.

– Пора вставать!

– Сикдир[95]... – пораженно выдохнул азербайджанец, надеясь, что это слово сыграет роль волшебного «сим-сим».

Но окружившие его боевики в масках и с оружием никуда не исчезли, они стояли вокруг него, направляли на него оружие – как всадники Апокалипсиса, явившиеся неизвестно откуда и разрушившие до основания примитивный уютный мирок охранника, тупого сторожевого пса, который и знал-то в жизни одного хозяина и несколько команд.

– Вставай, петушина! – сказал по-русски один из боевиков и опрокинул кресло. Попытавшийся встать азербайджанец получил удар ногой такой силы, что изо всех сил врезался головой в решетку.

Один из боевиков бросил автомат, выхватил нож, схватил охранника за волосы, задрал ему голову, повернул ее в сторону сжавшегося в углу юноши.

– Говори, кто? Кто это сделал?! Говори, а то зарежу, как свинью!

– Это не я! Не я, рафик! Не я!

– А кто?! Кто?!

– Это мюдюрь! Мюдюрь! Он мюдюря оскорбил, мюдюрь сказал его опустить!

Боевик дернул ножом – и охранник захрипел, забулькал горлом...

– Убрать. Сейчас этот... птсмер[96]придет.

* * *

Внизу уже собрали всех мюдюрей, кто был в доме, из троих двое были голыми, их оторвали от удовлетворения их сексуальных потребностей. Один из них, с аккуратной с проседью бородкой и двумя шрамами от пуль на груди (подарок от русского спецназа, Грозный две тысячи первого года, еле живым вынесли), увидев спускающихся сверху штурмовиков, крикнул:

– Ты знаешь, на кого ты руку поднял, шакал?! Я твою мать е... буду, и твою дочь е... буду, и твоего сына тоже е... буду, гандын[97]?!

Армен вскинул автомат, нажал на спуск – и бородатый рухнул на пол, завывая и прижимая руки к животу, откуда меж пальцев засочилась темная, почти черная кровь.

– Ы-ы-ы...

Руководитель азербайджанского землячества рухнул на колени, пополз к стоящему ближе всего штурмовику.

– Не убивай, ага[98], не убивай! Все сделаю, только не убивай! Квартиру перепишу, дом перепишу, фирму отдам, все для тебя сделаю, Аллаху буду молить! Только не убивай, ага, у меня дети малые, Аллахом прошу, не убивай!

– Какой ты нам брат? – сказал командир боевиков. – Падаль, азерская тварь... Сев камак арвамол[99].

– Ты армян, да? Армян? Не убивай, я в Карабахе не был! Я не воевал! Я из Баку давно уехал, много тут живу, да! Не убивай!

Армен отступил в сторону – и мимо него на пинках спустили с лестницы хозяина дома.

– Ну, что делать с этими... – спросил по-русски командир.

– Ты от ... да? – Пашаев назвал имя известного и очень влиятельного человека в российских силовых структурах. – Он ошибся! Я ничего не брал у него! Я ничего не брал! Давай, брат, позвони своему старшему, решим дело миром. Позвони или скажи, я сам позвоню, скажи номер, да. Все можно...