Страж - Алексей Пехов

— Конечно.

— Я нашёл его, как и тебя, мальчик. — Иосиф, продолжая стоять возле окна, набивал трубку едким табаком. — Он стал хорошим стражем, одним из лучших. Возможно, ты тоже когда-нибудь будешь таким, как он.

Старик редко сподоблялся на лестный отзыв о своих братьях, так что я оценил его слова.

— А много злых душ вы уничтожили? — спросил Герхард, запихивая в рот хлеб.

— Вполне достаточно, — ответил я. — А ты уже видел их?

— Одну. — Мальчик нахмурился, и было понятно, что это воспоминание ему слишком неприятно, но почти тут же его лицо разгладилось. — Господин Иосиф плеснул на неё невидимым огнём и убил кинжалом. Было здорово и… страшно.

К середине ужина он уже разговорился, перестав чувствовать себя чужаком, а затем, когда тарелка опустела наполовину, его энтузиазм затих, и мальчишка стал клевать носом, а пока мы со стражем негромко беседовали, вовсе заснул.

Старик легко и неожиданно нежно поднял ребёнка на руки, отнёс на кровать, укрыл его одеялами, затем вернулся ко мне и сказал:

— Совсем умотался парень. Дорога даже для взрослого тяжёлая, а уж для ребёнка, никогда не бывавшего дальше собственной деревни, вовсе ужасна. Плохая зима, до Альбаланда придётся добираться очень долго.

— У паренька сильный дар. Поздравляю.

Иосиф, на моей памяти, нашёл больше детей с даром, чем все другие стражи. Обычно из любой своей поездки он привозит одного, а то и двух. Он говорит, что не ищет их, дети сами его находят.

— Я давно уже не радуюсь этому, Людвиг, — проскрежетал старик, сохранивший, несмотря на свои восемьдесят, удивительную силу, подвижность и бодрость духа.

В его клинке много собранных душ, которые помогают стражу всё ещё оставаться в форме. Тот, кто видит Иосифа впервые, считает, что ему нет и пятидесяти. Вполне неплохо для восьмидесятилетней «развалины».

— Почему? — негромко спросил я.

— Сколько из тех, кого я привёл в школу, теперь мертвы? Тот же Ганс, твой самый лучший дружок. Где он теперь? А Мила, Натаниэль, Йохан, Матильда, Агата, Александр, Жанет, Михаил? Те, кого я нашёл до тебя, и те, кого я привёл после того, как ты оказался в школе, давно уже лежат в могилах. Число погибших слишком велико.

— У нас опасная работа, и ты первый, кто об этом знает. Лучше дать ребёнку шанс в Арденау, чем позволить ему умереть просто так. Ни один из необученных детей с даром не доживает до совершеннолетия. Души уничтожают их или же приходит Орден Праведности. Я, честно, не знаю, что хуже.

Иосиф грустно улыбнулся:

— Ты вырос.

— Только сегодня заметил? — с иронией спросил я.

Он виновато пожал плечами:

— Для меня каждый из тех, кого я привёл в школу, всегда будет таким, каким я его увидел впервые. Ты встречал кого-нибудь из наших?

— За последние полгода — немногих. Карла, Гертруду, Львёнка, Шуко… ты знаешь про Розалинду?

Он кивнул. Её нашёл Пауль, взял девочку в свои ученицы, и в итоге они оба навсегда остались в Солезино.

— Жаль цыгана. — Страж откинулся на стуле. — Хорошая была девочка. Смышлёная.

Мы выпили за её память, и я спросил:

— А ты где пропадал?

— Всё лето и осень торчал в Ольском королевстве, дел было по горло. Ты уже слышал, что они всё-таки начали войну с Чергием?

— Нет. В снежном Лезерберге было несколько напряжённо с новостями. Что, воюют зимой?

— Пока мелкие пограничные стычки, но к весне разойдутся, чтобы устроить что-нибудь более крупное. Всё-таки когда представители одной династии правят в двух странах, то рано или поздно наследники начнут претендовать на земли родственников. Возможно, султаны хагжитов поступают мудро, убивая младших братьев, впрочем, чего взять с еретиков? После Ольского королевства я заглянул в Альбаланд, потом поехал в При. Вот теперь — снова назад и опять через треклятый Бьюргон. Нашего брата там в последнее время не слишком жалуют.

— В смысле?

Он посмотрел на свои большие, тяжёлые ладони:

— Возможно, я пристрастен, с виду-то всё как прежде, но в крупных городах власть нас терпит и только. Один шпик сказал мне, что это потому, что стражи каким-то образом разрушили союз Бьюргона с Прогансу. Ну, ты помнишь их дрязги с Удальном?

Я кивнул без всяких эмоций.

— Союз не состоялся, говорят, его величество скрипит зубами от злости, но не более того. Магистры что-то на него нарыли. Не знаешь, что?

— Нет. — Я почти не врал. — Стараюсь не лезть в большую политику.

— Это правильно, парень. Политика тварь ещё та. Хуже окулла. Сожрёт любого и не подавится.

Мы проговорили больше двух часов, делясь новостями и воспоминаниями, и легли далеко за полночь.

— Слушай, Иосиф, — сказал я, ложась на матрас и уступая ему кровать. — Если ночью в комнату завалится одно Пугало, очень прошу тебя, не бросайся на него с кинжалом. Оно это не любит.

Я дождался его обещания и крепко уснул.

Меня разбудил лёгкий шорох за дверью, а затем тихий стук. Мы проснулись со стариком одновременно, держа в руках кинжалы. Мальчик продолжал дремать.

— Кто? — спросил я.

За окном было ещё темно, но я слышал, что в зале возобновился гул голосов тех, кто собирался в дорогу с утра пораньше.

— Добрый господин, это хозяин. Мне надо с вами поговорить.

— Пошёл вон! Мы ещё спим.

— Это касается оплаты за комнату.

Было понятно, что он не отстанет и рано или поздно разбудит ребёнка.

— Сейчас приду.

Я услышал удаляющиеся шаги.

— Разберусь, — сказал я Иосифу. — Запри дверь.

Я вышел в зал, накинув на плечи куртку. Пилигримы как раз собирались уходить, а торговцы приканчивали огромную яичницу с беконом и сыром, бурно обсуждая, какую бог пошлёт им погоду и успеют ли они добраться до Шнеппенбарга засветло.

Хозяин протирал кружки для эля не слишком чистой тряпкой. Я подошёл к нему, спросил:

— В чём дело?

— Ни в чём, добрый господин. Простите, мне пришлось соврать вам, чтобы вы вышли из комнаты и не тревожили своего друга. Этот господин очень хотел поговорить с вами.

Он кивком указал на дальний стол, где сидел давешний тип в петушином шапероне. Хмурясь, я направился к нему и довольно неприветливо спросил:

— Что вам угодно?

— Присаживайтесь, господин ван Нормайенн, — сахарным голосом поприветствовал он меня. — Желаете завтрак? Я распоряжусь, только скажите.

— Вот ведь странно — вы знаете, кто я, но я не имею никакого представления, кто вы, — сказал я, не собираясь садиться.