Звёздный огонь - Наталия Осояну

— Глупости! — сердито фыркнул юнга. — Знаешь, что он мне сказал сегодня утром? «Тенью за ней ходи, не мешай, не перечь, но смотри в оба и если вдруг увидишь что-то странное — бегом за помощью!» — Длинную фразу он протараторил на выдохе и закашлялся, а когда вновь обрел дар речи, прибавил: — Вот если я тебя брошу, тогда мне точно попадет.

— Можно подумать, случись и впрямь что-нибудь плохое, ты успеешь добежать до пристани, — заметила целительница и насторожилась, заметив его изменившийся взгляд. — Погоди-ка… меня что, охраняют?

Кузнечик тяжело вздохнул и признался: да, так оно и было. Эсме попыталась разузнать подробности, но тут мальчишка вспомнил о своем знаменитом упрямстве и сделался нем как рыба, так что ей пришлось отступить. Кузнечик незаметно перевел дух.

— Ладно, идем… — сказала она с напускным равнодушием. Юнга почувствовал, что надо лишь немного подождать, и он узнает причину, из-за которой рассудительная и спокойная Эсме решилась на авантюру — о, это должно было быть что-то из ряда вон выходящее! Они прошли едва ли шагов тридцать, и целительница начала говорить — вполголоса, не глядя на своего юного собеседника и не ожидая от него ответных слов.

— Со мной происходит что-то странное, Кузнечик, и ты это должен понимать лучше других. Не забыл, что случилось наутро после нашей встречи со Стражами? А как Пьетро сломал ногу, когда мы возвращались из Ямаоки, припоминаешь?

Он помнил. Последнее происшествие было из числа глупейших случайностей: как-то ночью об оставленный на палубе ящик споткнулся вахтенный матрос, и нога его громко хрустнула. Рядом были только сам Кузнечик и Джа-Джинни — крылан-то и послал оторопевшего юнгу за целительницей.

Но когда Эсме прикоснулась к матросу, который лежал, запрокинув голову, и стонал от боли, произошла странная вещь: кожа на поврежденной ноге мгновенно покрылась волдырями, словно кто-то вылил на бедолагу Пьетро ведро кипятка. Волдыри эти на глазах делались всё больше и глубже, пока Эсме не опомнилась. Пьетро, к счастью, ничего не понял — он не увидел жуткого зрелища, а боль принял как должное. Джа-Джинни и Кузнечик решили никому не рассказывать о случившемся: быть может, подумали они, целительница просто устала? Конечно же, обо всем узнал капитан — все трое на следующий день чувствовали его внимательный взгляд, — но и он предпочел молчать.

Донельзя смущенная Эсме не пыталась оправдываться…

— Но ведь это был единственный случай! — сказал Кузнечик. Девушка покачала головой и проговорила дрогнувшим голосом:

— Я всё время чувствую в себе темную силу, которая пробудилась там, на острове… — Тонкая рука поднялась, отыскала под одеждой медальон — память о том странном и страшном дне, когда все они соприкоснулись ненадолго с древней эпохой, полной великой магии. — Ты хоть понимаешь, что мой дар опасен? Одно из двух: или Велин не успел меня научить всему, или он и сам не знал, что такое бывает. Я должна посоветоваться с кем-то опытным, умелым! И ты меня не остановишь.

Юнга вздохнул, развел руками — дескать, я бы и не смог. Кузнечик и впрямь не чувствовал в себе достаточной силы для того, чтобы противиться решению Эсме, но зато ощутил желание помочь, хоть отчасти вернуть долг, оставшийся с того самого дня, когда он бросился навстречу черной стреле, заплатив за жизнь Кристобаля Крейна собственным голосом — последним, что оставалось у него от прошлой жизни.

Первый дом, к которому Кузнечик привел Эсме, расположился на пересечении улицы Ювелиров с другой, не менее респектабельной и кичливой. Это строение из красновато-коричневого камня, весьма невысокое по здешним меркам — всего-то в два этажа, — производило странное впечатление: отчего-то казалось, что его хозяин не испытывает недостатка в средствах. Юнга не мог понять, откуда взялась эта необъяснимая уверенность — вроде бы, по соседству стояли почти такие же дома, но при взгляде на них не казалось, будто смотришь на толстого торговца, чье сытое и лучащееся довольством лицо способно вызвать у портового бродяги, пусть даже и бывшего, лишь одно чувство — ненависть. Он бы никогда не предположил, что в этом доме обитает целитель, чье призвание — помогать страждущим, исполняя волю богини, но вывеска не могла лгать.

Эсме замедлила шаг, и Кузнечик невольно последовал её примеру.

— Вспомни-ка поточнее, — проговорила она вполголоса, — что написано на вывеске? Меня одолевают сомнения, честно говоря. Ты бы знал, что я чувствую…

— Достопочтенный Парем Сейлеран, — процитировал Кузнечик по памяти. — Целитель милостью Пресветлой Эльги, посвященный. А вот знала бы ты, как меня вчера с этого богатого крыльца шуганули! Для них, наверное, грамотный матрос — такая же редкость, как целитель на Окраине.

— Да, мне давно хотелось узнать, кто учил тебя грамоте… — усмехнулась целительница. — Не переживай, выведывать твои тайны я не стану. Ладно, друг, пойдем отсюда.

— Как это? — изумился Кузнечик. — Ты же хотела… ты просила… неужели тебе этот дом не нравится?

Девушка вздохнула.

— Можно подумать, он нравится тебе. «Посвященный» — это значит, что достопочтенный Парем как-его-там занимает очень важную должность в Гильдии целителей, а в Эверре он и вовсе за главного. Если кто-то из пациентов будет недоволен целителем — а такое случается, представь себе! — то придут оба сюда, к посвященному. Ещё он единственный торговец зельями… — Она нахмурилась. — Знаешь, вскоре мне понадобятся зелья, но их не продадут тому, у кого нет гильдейской грамоты. Три тысячи кракенов…

— Не переживай, — сказал юнга. Ему почти удалось заставить свой скрипучий голос звучать ободряюще. — Капитан что-нибудь придумает!

Эсме печально улыбнулась, а Кузнечик вспомнил, как накануне вечером Горам, один из матросов «Невесты ветра», заметил вполголоса: «Наш капитан-то влюбился…» Он всего лишь выразил вслух то, о чем вся команда давно знала; просто до Эверры никто не осмеливался об этом даже думать. «Они любят друг друга, — поправил другой матрос. — Думаешь, кто-то осмелится нарушить правило? Тогда нам не жить». «Ну-у, не знаю… — Горам пожал плечами. — Вот если Эсме нас оставит, тогда точно дело дрянь. Поди, разыщи вторую такую! А правило — что правило? Нет таких законов, которые нельзя было бы обойти!» Если бы кто-нибудь спросил Кузнечика о его мнении, юнга бы растерялся, но этим утром он видел, какое у Кристобаля Крейна было лицо…

«Ты не прав, Горам, — подумал мальчик, которому слишком рано пришлось повзрослеть. — Есть и непреложные законы!»

Они с Эсме пошли дальше. Жилище второго целителя находилось недалеко от дома посвященного Парема, но здесь было намного спокойнее, чем на перекрестке двух шумных улиц, да и большие окна первого этажа, озаренные красными огоньками герани, внушали доверие. Чуть помедлив у порога, Эсме протянула руку к дверному молотку — рыбине с большой головой и причудливо изогнутым хвостом, — и в этот миг Кузнечик ощутил запоздалый укол тревоги.

Что-то было не так…

В приоткрывшуюся щель выглянула пожилая женщина, чьи глаза были красны от слез.