Слуги Карающего Огня - Сергей Волков

Два дня бились роды, отбивая атаки арского воинства. Ворог в четверо, самое малое, превосходил силы защитников, и в чистом поле давно бы уже одержал верх, но тут, у стен городища, знаменитой арской коннице негде было развернуться, и лишь на третий день, когда пришедшие с арами неведомые племена начали стрелять из луков горящими стрелами и подожгли городище с трех сторон, вож велел ломать часть стены насупротив ворот, как бы со спины городища, забирать идолов богов и предков и уходить в лес.

Ушли почти все — ни ары, ни другие чужеземцы не рискнули сунуться в непролазные чащобы. Зато на городищем потешились всласть — что не сожгли, то сломали, раскурочили, разорили до тла, жабьи дети…

Потом войско захватчиков напало на городище рода Лисы, а Влесы-медведи не успели на помощь. И Лис постигла та же участь. Другие рода решили не рисковать — ушли в леса загодя, бросив пустые дома, так что находчикам ничего не досталось. Сейчас Бор Крепкая Рука собирает общую рать, поднимает воев каждого рода, думает ближе к весне идти на аров походом — не можно родам побитыми жить!

— Походом! — усмехнулся Зугур: — Да к весне у аров такое воинство будет, какого на земле отродясь не бывало! Куда там вашим сотням…

— Может быть, ты и правду говоришь, вагас! — сурово сдвинул брови провожатый вой: — Да только повторю я, для твоих ушей: не можно родам побитыми жить!

* * *

Сырые овраги, три глубоких, заболоченных, лесистых ложбины, по дну которых текли к Великой реке Ва ручьи, летом, весной и осенью слыли погаными местами — и мокро, и уныло, и нечисти хватает. Но зимой, когда все вокруг промерзало волей Коледа на два локтя вглубь земли, Сырые овраги были самым безопасным и потаенным местом во всех родских землях.

Густые, непроходимые для чужаков буреломные чащобы, завалы снежных сугробов, бездорожье лучше всякой стражи хранили овраги от любых находчиков. Нечисть спала под снежным одеялом в своих берлогах, и некому было потревожить покой родов, скрывающихся здесь от врагов.

Вой-провожатый провел путников хитрыми, запутанными тропками меж древесных стволов, меж громадных сугробов, а иногда и под ними, мимо других дозоров, и вывел наконец на край самого большого из трех, Северного оврага.

Луня глянул на то, как расположились в своей лесной крепости роды, и поневоле подивился — все чин чинарем, вдоль склонов рядами торчат укрытые снегом крыши землянок, на дне оврага виднеются сараи для скотины, а вдали, у того края ложбины, дымят чуть заметно кузни, оружейни, и низкие балаганы, в которых бабки-стряпухи готовят для всех общую еду. Пахло дымом, свежеиспеченным житом, похлебкой из зверины, чуть-чуть навозом — словом, родными, знакомыми с детства запахами. Лаяли собаки, взмыкивали коровы, скрипел колодезный ворот у обложенного камнем устья свежевырытого колодца.

Луня даже услыхал озорную песню, доносившуюся из одной землянки, где, видать, пряли или ткали. Дружный хор девичьих голосов выводил:

Как за горкой, за горушкой, за горой,

Во зеленом, в зеленом сыром леске,

Подловили две шишиги мужика,

Заманили в саму глубь свово леска.

С мужика порты шишиги постянули,

И рубаху на волосья натянули.

И давай верхом кататься да чесать,

Мужика, как две молодки, ублажать.

Вот уж месяц из-за горки покатился,

Тут мужик не своим голосом взмолился:

«Ой, шишиги, отпустите вы меня,

Нету моченьки, ведь скачем с полудня!»

А шишиги знай наяривают,

Мужиковый уд нахваливают…

Песня неожиданно оборвалась. Луня усмехнулся — дальше начинались самые срамные слова, да видать, не успели девки — кто-то из старших жонок прикрикнул на охальниц — мол, неча этакую стыдобищу светлым днем голосить!

На противоположном склоне оврага, в небольшом ельничке, темнеющем хвоей среди белого убранства зимнего леса, разглядели зоркие глаза Луни и идолов рода — богов, предков, звериные и нелюдские черепа. Стало быть, в ельничке теперь новое святилище рода. Основательно и крепко сели роды в Сырых оврагах, и выкурить их отсюда не удасться никакому Любо!

Путников заметили — суетившиеся меж землянок бабы, старики да ребятишки, открыв рты, смотрели на восставших из мертвых, по их мнению, Шыка и Луню. Слышались радостные крики, приветствующие возвратившихся не иначе как с того света родичей. Вскоре добрая весть разнеслась по всему поселению родов.

Шык, Луня, Зугур и Фарн к тому времени уже спустились вниз, и их обступила толпа. Луня только успевал поворачиваться, отвечая на приветствия, обнимаясь с родичами и кое-как отказываясь от предложений сейчас же идти в гости и к этим, и к тем…

После долгих странствий по безлюдью путники едва не очумели от мешанины улыбающихся, говорящих, кричащих и визжащих родских лиц. Наконец сквозь толпу к ним протиснулся извещенный о приходе путников вож Бор вместе с воеводой Сколом.

— Ну, зраве будте, гости дорогие! Уж и не чаяли вас на этом свете повидать! — улыбаясь, пробасил вож и по родскому обычаю троекратно обнялся со всеми.

— А ну, роды, осадите! — рявкнул на соплеменников, сдерживая улыбку, воевода: — Им щас не до вас, вона, на ногах еле стоят. Шык, тащи своих в баньку, очищать тела да души, а потом уж и за стол!

Долго, о-очень до-о-олго мылись, парились и грелись в жаркой, полной духовитого пара парной путники, отмякая и нутром, и наружью. Скинув в предбанничке одежду, они нырнули в клубившийся теплый полумрак, размахивая выданными стариком-банщиком Сипом вениками. Сам же Сип, закинув в банный очаг несколько поленьев, хотя там и так полыхал целый пожар, деревянным своим посошком брезгливо подцепил вытертые, воняющие козлиные шкуры, что поскидали второпях путники, и зашвырнул их в огонь — не хватало еще, чтобы нашатавшиеся и набродившиеся вдоволь по чужим землям люди занесли в род заразу и мелких телесных тварей. А так Знич сожрет все, без остатка, ему, богу жаркого прирученного огня, только дай!

Святое дело для родов — баня! Ею и больных исцеляют, и усталость снимают, и ворожат в густом, жарком пару. Да чего там, почитай, каждый род на свет этот появился тоже — в бане! Конечно, есть в бане и свой хозяйчик баенник, видится он родам мелким, плюгавым дедулькой. Если с баенником не дружить, может и смертью отплатить за неподчтение банный дед. Поэтому и зарывают под порог каждой отстроенной бани черную курицу, причем не резанную, а задушенную — баенник принимает только такую жертву…

Напаривший, Шык с Луней, а глядя на них, и Зугур с Фарном с гиком вылетели из баньки и нырнули в пушистые, обжигающие сугробы. От их раскрасневшихся тел валил пар, снег вокруг плавился, растекаясь струйками воды — хорошо!

Банька, возле которой валялись в снегу путники, стояла на отшибе, подальше от сторонних глаз, в осиновой рощице, и место это было выбрано не случайно — осина хоть и ломка, не имеет крепости дуба или гибкости сосны, но зато живет в этом серебростволом дереве великая сила, сила лесов, откуда вышли все люди, недаром погань вроде упыря или оборотня надо обязательно осиновым колом проткнуть, чтобы он дух испустил.