Смертный бой. Триколор против свастики - Федор Вихрев

Вспомнился взводный — настоящий, буквально символический Ванька-взводный, умерший в самом начале сегодняшней катавасии.

Вспомнился офицер, оттащивший меня от немца, которому я буквально снес башку прикладом. Надеюсь, вы живы еще там, поляк и офицер? Вы хорошие люди.

Боль резко усилилась, и я на несколько секунд потерял сознание. Или не потерял — но перед глазами уже все плыло.

Наконец, вспомнились друзья, родители, девчонка, с которой так глупо поругался не так уж и давно. И с которой теперь уже никогда не помирюсь. Вспомнилась кошка, каждый вечер приходящая спать ко мне на кровать — и требовательно мяукающая, если я засиживался перед компом.

Я не знаю, как закончится эта очередная война. Я не знаю, сможет ли хоть на этот раз Россия стать первой.

Я этого никогда не узнаю. Но я верю. Верю в нас, в русских и не очень людей, которые смогут, наконец, вопреки всему взять свое. И никому никогда не отдать.

— Прости, мама, — сил держать гранату у меня больше не осталось…

Лишь бы жизнь продолжалась…

Александр Суров. Разведчик. ОСН. Белоруссия

Ожидание.

Щелк… Патрон… Щелк… Патрон… Щелк… Все… Двадцатый.

Двадцать патронов в укороченный магазин. Остался еще один «двадцатка» и четыре «тридцатки». Я готов.

Доклад замку, что средства связи и навигации исправны и готовы к работе. Сергей кивает и разрешает отдохнуть невдалеке. Группа готовится к передислокации к линии фронта.

Шум вертолетных турбин и стрекот лопастей. Кажется, это к нам…

«Вертушка», заложив вираж над лагерем, рухнула камнем на посадочную площадку. Передняя стойка шасси прогнулась от удара, но выдержала и не сломалась… Тут же, не дожидаясь, когда остановятся лопасти, к ней бросились медики, пожарные и другие…

И было от чего — из распахнутого люка вылез, едва покачнувшись при встрече с землей, один из разведчиков. Левая рука, перебинтованная от запястья до шеи окровавленным бинтом, затем подбежавшие стали принимать носилки.

Где-то это уже было… Сидящие на земле у палаток, перед носилками с телами товарищей, бойцы… К которым никто не решался подойти.

Забирая лежавшие в десантном отсеке «вертушки» вещи спецназовцев, я увидел, что пол сплошь залит еще не засохшей кровью, усеян окровавленными бинтами, упаковками препаратов и грязью.

— Что встал, помоги смыть, — борттехник спокойно прошелся по лужам крови и полез в потроха вертолета. — Ведро вон, в хвосте.

Вечером нас перебросили ближе к линии фронта.

Представьте, что в вашей памяти всплывает старая фотография… Еще черно-белая… С затейливо вырезанными краями.

На том снимке ребята с нашего двора…

Верхний ряд — ребята постарше, но все равно стоят на ступеньке подъезда.

Нижний ряд — мелкие. В том числе и я. Зима… Мы все по-детски чисто и искренне улыбаемся в объектив, ожидая, когда же вылетит птичка. Мы живем в своем мире, который понятен только нам — детям, где палка — это меч, сделанный на коленке самострел — грозная винтовка, а горка — это замок, который надо штурмовать, взбегая по ней, чтобы получить пинка от злого дракона и съехать вниз.

Верхний ряд… Женя — где же ты? Куда ты уехал… Без тебя трудно биться с врагом. Олег? Выходи же, наконец, вспомним, как ты разбил стекло в доме напротив… Стас — соня, хватит спать… Справа — Сашка «Сексафон»… Сколько мы с тобой смастерили рогаток и самострелов… Слева — Сашка «Прима» — вынеси нам «Колу»… Мы же знаем, что у тебя в холодильнике всегда полторашка есть!

Жизнь… Ты раскидала нас… Погиб в автокатастрофе Олег. Женя… До сих пор сидит, отбывает десятилетку за убийство и выйдет совсем стариком — здоровье. Стас просто пропал на просторах России — то слухи загоняют его в Магадан, то в Калининград. Сексафон — сейчас где-то под Москвой… Увы, мы с ним теперь не друзья, хотя я не знаю, почему мы перестали ими быть… А Прима… Прима еле выжил при покушении на его отца и был спешно увезен матерью куда-то в Польшу, к родне.

И теперь же он стоял передо мной…

Командир отряда договорился с командованием, и нас после очередных занятий по тактике, где нас старательно топили в болоте, закинули в грузовик и повезли на аэродром — отрабатывать высадку с вертолетов.

Так как все белорусские и российские борта были загружены заявками, нас ожидал сюрприз — четыре американских вертолета и небольшой контингент американских войск.

Их уже убирали в тыл, интернируя, дабы не провоцировать конфликт САСШ и Германии. Но сейчас от них не требовалось вылетать на линию фронта — просто быть учебным транспортом..

Приму я узнал. И не поверил глазам своим… Он почувствовал мой взгляд и посмотрел на меня…

Я точно знаю, что всплыло в его голове — эта старая, черно-белая фотография.

У нас было всего пятнадцать минут… Пятнадцать минут до вылета, и так много всего, что нужно успеть рассказать: про себя, про друзей, про жизнь в Бурятии и в Арканзасе, про школу, про спорт и про жизнь у меня и у него.

Я видел его замотанную в бинты шею — пуля снайпера пробила ее, но оставила в живых. А он лежал и смотрел на меня, тяжело узнавая. Исхудавший, обугленный изнутри…

Но все же это был он — Прима… Первый! Саня Кшетуский…

Я стоял над ним, забыв про этот долбаный, сошедший с ума мир, и улыбался ему. Совсем как тогда, зимой девяносто четвертого, у подъезда, мы улыбались друг другу. Сами не зная — почему мы улыбаемся?

Что ждет нас впереди? Нам, если честно, похер… У нас еще целых пятнадцать минут.

— Ну, здорово, янкес ты долбаный! Продолжается жизнь?

Москва. Дмитрий Медведев. Президент России

Вообще-то вся корреспонденция от граждан, приходящая на имя президента, попадала для первичного рассмотрения в управление по работе с письмами и обращениями, но это послание, полученное по электронной почте, пришло в тот редкий момент, когда глава государства сам просматривал свой «почтовый ящик».

«Ваше Высокопревосходительство, господин Президент Российской Федерации! Обращаюсь к вам как к коллеге-юристу, потому что уверен, Вы рассматриваете случившееся шесть дней назад не только как вызов и шанс, но и как сложную, неординарную правовую коллизию. И от разрешения ее во многом зависит судьба нашего нового мира, судьбы миллионов наших сограждан и жителей других стран…»

Сказать, что затронутый в письме вопрос успешно решался, а равно как отрицать даже намеки на работу в направлении определения правового статуса перенесшейся во времени одной шестой — или все еще одной седьмой? — части суши, означало сильно погрешить против истины. Правовое управление администрации совместно с экспертами из аппарата правительства и Министерства юстиции уже несколько дней пытались найти подходы к определению уникального события с точки зрения юриспруденции.