Тридцать седьмое полнолуние - Инна Живетьева

Прямоугольная комната напоминала палату в психушке. Тоже была решетка на окне, и дверь запиралась только снаружи, из коридора. Такие же стены: до середины покрашены в жизнерадостный зеленый, выше побелены. На постельном белье стоял похожий фиолетовый штамп. Вот разве что разрешали заказывать по каталогу книги, и можно было целыми днями пялиться в маленький телевизор, подвешенный на кронштейне, – в психушке такие вольности не допускались.

Ник телевизор не включал.

Из окна была видна глухая стена соседнего корпуса. Серая, с трещиной наискось по бетонному блоку. Когда шли дожди, стена темнела. Не просыхала она долго, солнце едва проникало в щель между зданиями. Ник лежал на кровати и рассматривал трещину.

По утрам приходил медбрат. Мерил давление, иногда брал кровь на анализ. Щедро капал успокоительное. Ник подозревал, что чай или суп тоже приправляют лекарствами, недаром все время хотелось спать. Под мятым халатом медбрат носил футболки с надписями. Обычно виднелось одно-два слова: «кружек пива», «уклонист», «жениться». Ник пытался угадать остальное, но делал это без азарта.

Завтрак, обед и ужин приносили в комнату, строго по часам. Сначала Ник подходил к двери и прислушивался: сколько раз стукнут задвижки? Пытался выглянуть в коридор, чтобы сосчитать тарелки на раздаточной тележке. Потом перестал. Собственно, л-рею достаточно снять одно проклятие. А остальные…

Вилась трещина по стене. «Кто я?» – думал Ник, скользя взглядом по ее изгибам. Все тот же вопрос, но теперь он звучал иначе. «Я – это еще я? Или уже нет?»

Понимала Таня, кем она становится? Инициация идет не день и не два – месяцы. Вот оборотни, говорят, сначала просто хотят сырого мяса. А что значит быть удачником? Вампиром? Ведьмой? Таня боялась этого? Или хотела? Ощущала, как перестает быть – собой?

По ночам за окном висела луна, яркая и круглая. Чтобы заметить ее легкую несимметричность, нужно быть астрономом. Или л-реем.

Луна отбивала дни, словно ставила после каждого точку.

Позавчера приходил дед.

– Я принес тебе переодеться. Джинсы, футболку, белье.

Комнату для свиданий разделяло стекло. Оно перерезало стол и честно распределяло остальное: в каждую половину по одному креслу, одной двери и одному телефону.

– Поговорите, пожалуйста, с медиками, – попросил Ник в трубку. – Скажите им, что мне нельзя принимать успокоительные в таком количестве.

– Не волнуйся, конечно, скажу. И вот еще что, Микаэль. Ты… не предпринимай сейчас ничего. Понимаешь? В данной ситуации будет только хуже.

– Я же не самоубийца, – усмехнулся Ник. Подался вперед, вглядываясь в лицо деда сквозь стекло. – А потом? Если меня отпустят…

– Тебя обязательно отпустят, – перебил дед. – Даже не думай иначе.

Очень хотелось поверить.

На противоположной стене висели часы. Двигалась минутная стрелка, поторапливая.

– Под психотропные я не пойду, – глухо сказал Ник. – Лучше пусть сразу.

Дед коснулся стекла.

– Мик, ты выживешь, понимаешь? Вспомни, я искал тебя в Арефе, потому что ты должен был спастись.

В телефонной трубке слышался отдаленный гул и потрескивание. Нагревался пластик, прижатый к уху.

– Допустим, – сказал Ник. – Приедет л-рей, всем поможет и так далее. Сделает благое дело. Для меня лично в том числе.

– Тебя это… смущает? – спросил Георг, и Ник поморщился: нашел же слово!

– Нет. Мне кажется это неправильным. Нечестным. Контуры не совмещаются.

Дед улыбнулся.

– Ничего, у тебя будет время их совместить.

– А у вас?

– Я давно принял решение, Мик. И еще… Помни: пока инициация не завершилась, ты – прежний, ты не стал другим. Ты такой же, как твои одноклассники. У вас у всех есть вероятность синдрома, просто у тебя эта вероятность несколько выше.

– А если уже все?! А я просто не понял!

– Никаких «если». Иначе бы тебя нашли не Псы, а оперативники УРКа.

Ник хотел верить – и не мог.

На гостевой половине открылась дверь, заглянул охранник.

– Извините, господин Леборовски, свидание окончено.

Дед кивнул ему и снова повернулся к Нику.