Город Лестниц - Роберт Джексон Беннетт

– Вы припоминаете, – спрашивает Шара, – каменную дверь в атриуме Колкана? Мы только что ее видели?

– Да-да-да… – Мулагеш медленно поднимает глаза – причем лицо ее не меняет своего выражения. – Вы… думаете…

– Да.

Мулагеш на мгновение задумывается:

– Значит, если одно Ухо тут внизу…

– …а его близнец – в здании Склада…

Они смотрят друг на друга еще секунду. А потом одновременно бросаются к туннелю. Сигруд и еще двое солдат изумленно смотрят на это, а потом тоже бегут к лестнице.

* * *

– А все-таки, если подумать, это все равно самый лучший выход, – нараспев произносит Мулагеш. Губернатора не видно – темно. – Взять и размолотить эту гадость.

Шара поднимает канделябр повыше, оглядывая дверной проем:

– Вы разве не хотите узнать наверняка, пользовались дверью или нет? А что, если они сумели пробраться на Склад?

Слышится тихое потрескивание – Мулагеш затягивается сигариллой.

– Они могли туда пробраться, дотронуться до какой-нибудь жути и благополучно помереть.

– Ну тогда я лично с удовольствием посмотрела бы на труп.

И оглядывает резную каменную раму: неужели ничего? Ни надписи, ни словечка, ни рычажка, ни кнопки? Впрочем, такие вещи не нуждаются в механизмах. Точнее, механизм у них есть, но это механизм чуда, он куда более абстрактен…

Сигруд безмятежно лежит на полу, словно отдыхает на солнечном пригорке.

– Может, – замечает он, – нужно что-то с другой дверью сделать?

– Предпочтительный вариант лично для меня, – отзывается Шара. И бормочет строки из Жугоставы – впустую, дверь никак не реагирует. – Тогда эта дверь бесполезна. Если, конечно, Склад хорошо охраняется.

– Он прекрасно охраняется! – сердито гаркает Мулагеш.

Шара пробует зайти с другой стороны – а вознесем-ка мы хвалу главным святым из числа жугостани! И это тоже не срабатывает – дверь не подается. Вот, значит, как чувствует себя распутник, пытающийся склеить девицу на вечеринке, – то один комплимент отпустит, то другой…

– Мне все-таки кажется, – наконец говорит она, – что я делаю что-то не то.

Мулагеш с трудом подавляет свирепый зевок:

– С чего это вы так решили?

Шара рассеянно переводит взгляд на дальнюю стену атриума Жугова: на одной из пиктограмм запечатлена какая-то невероятно сложная по эквилибристике оргия.

– Жугов требовал, чтобы ему доказывали преданность не словами, а делом. Ввязывались во что-нибудь безумное, спонтанно, отдавая всего себя…

Оргией предводительствует некая фигура в остроконечном колпаке, в одной руке у нее кувшин вина, а в другой – нож.

– Он требовал, чтобы ему приносили жертвы кровью, потом, слезами, эмоциями…

И тут она припоминает знаменитый пассаж из Жугоставы: «Те же, что не желают расставаться с кровью и страхами, отвергают вино и забавы, кто, получив возможность выбрать, дрожат и в страхе отступают, – о нет, таковые не будут допущены ко мне».

Вино. И плоть. Вот она, разгадка.

– Сигруд, – говорит Шара. – Дай-ка мне свою фляжку.

Сигруд поднимает голову и недоуменно хмурится.

– Я знаю, у тебя есть. И да, мне на это плевать. Просто дай мне флягу. И кинжал.

Мулагеш тушит сигариллу о стену, огненными брызгами летят искры.

– Что-то мне совсем не нравится, какой оборот приняло это дело…

Сигруд поднимается, шебуршится в карманах пальто, там что-то позвякивает – без сомнения, какой-то крайне неприятный инструментарий – и вынимает здоровенную бутыль коричневого стекла.

– Это что? – спрашивает Шара.

– Сказали, что сливовое вино, – пожимает плечами Сигруд. – Но пахнет оно… в общем, сдается мне, что тот торговец малешко наврал.

– А ты… попробовал?

– Ну да. И даже не ослеп. Так что… – и он протягивает ей кинжальчик.

«Это либо сработает… – думает Шара, – либо я окажусь в крайне неловком положении…» Сигруд выдирает из бутыли пробку – да уж, пахнет это пойло так, что аж глаза слезятся, – а она стаскивает зубами перчатку со свободной руки. Так, надо собраться. И Шара режет ладонь кинжалом.

Мулагеш ошалело охает:

– Это что еще за…

Шара приникает к порезу и слизывает кровь – рана кровоточит обильно, кровь заполняет рот, вкус у нее медно-соленый, Шару тошнит. И она отрывает ладонь от губ и делает быстрый глоток из бутыли.

Да уж, такой дряни ей еще не проходилось пробовать. Желудок содрогается в рвотных спазмах, рвота карабкается вверх по пищеводу… Нет, нет, сейчас нельзя! Она разворачивается к дверному проему, разевает рот и оплевывает пустоту в раме замешанной на алкоголе кровью.

Вот теперь – можно. И даже сил нет посмотреть, сработало или нет. Шара успевает отдать бутыль и кинжал Сигруду, падает на четвереньки, и ее бурно рвет. Впрочем, большая часть содержимого желудка покинула ее еще при виде мховоста, поэтому блевать почитай что и нечем.

Она слышит, как Мулагеш нечленораздельно кхекает и охает.

И как тихонько скрипит сталь – это Сигруд потянул черный кинжал из ножен.

– Что? – хрипит она. И утирает выбитые рвотой слезы. – Что там? Получилось?

Она поднимает голову: мгм, да. Действительно, пока непонятно.

Дверной проем залила непроницаемая чернота, словно кто-то, пока она не смотрела, вставил туда пластину черного графита. Одна из солдат Мулагеш, любопытствуя, забегает за дверь – что ж, ее совершенно не видно за глухой тьмой внутри. Девушка высовывается с другой стороны двери:

– Ну что? Ничего?

– Ничего, – качает головой Мулагеш. – А что, оно должно было повести себя… – ей явно не хватает слов: – …Так?

– По крайней мере оно отреагировало, – вздыхает Шара. Берет канделябр и подходит к двери.

– Осторожно! – вскрикивает Мулагеш. – Вдруг… не знаю… оттуда что-нибудь возьмет и выпрыгнет!

И тут Шара замечает, что чернота внутри проема не так плотна, как кажется: она подходит ближе, тени отступают, и из тьмы выплывают высокие металлические стеллажи и трухлявый деревянный пол.

«Полки, – понимает она. – Я вижу ряды полок. Очень много рядов полок».

– Во имя всех морей и звезд… – шепчет Мулагеш. – Что это?

Сердце Шары екает: неужели это вид с полки С5–162, на которой стоит парное Ухо Жугова?

Шара поднимает с пола комок земли, прикидывает расстояние и запускает его в дверь.

Комок пролетает через дверной проем, исчезает в темноте – и, судя по глухому удару о деревянный пол, падает наземь.

– Пролетел насквозь, – глубокомысленно замечает Сигруд.