Темный Набег - Руслан Мельников

Исступление проходило. Приходила боль. Но накатывающаяся откуда-то приятная сонливость даже делала ее уютной, убаюкивающей… Незначительной. Мелькнула соблазнительная мысль: оставить все как есть. Просто лечь и просто дать крови течь, угодной ей дорогой течь. И просто забыться. Таким манящим сном. Желанным, вечным, сулящим полное и истинное отдохновение…

Эржебетт однако держалась, не позволяя сознанию покинуть тело. Собрав всю волю в кулак, балансируя на грани, кое-как, едва-едва, с грехом пополам, она, глухо стеная и рыча, ловила и дергала, и рывками затягивала концы скользкой повязки. Так ее… так… Сильнее, еще… Непослушными пальцами, лихорадочно клацающими друг о друга зубами…

Ей все-таки очень хотелось жить.

Вернуться хотелось. Когда-нибудь.

В этой изнурительной борьбе за утекающую жизнь и кровь, за право на возвращение, сквозь гул в голове и пульсирующий стук в ушах Эржебетт не сразу расслышала посторонний шум.

Шум? В пустынном безмолвном Проклятом проходе?

Да – шорох. Сзади. Приближающийся к ней. И к взломанной рудной черте. И рычание. Не ее. Кто-то здесь рычал еще. Другой кто-то.

Едва услышав…

Что это? Морок? Иллюзия? Агония отлетающего сознания?

…Она обернулась.

Замутненным взглядом Эржебетт успела заметить и вялым сознанием – отметить: да, она уже не одна. Из темноты Проклятого прохода выступал зверь. Крупный, жуткий, чудовищный. Первая тварь Шоломонарии. Первая, почуявшая живую кровь чужого мира. Первая, поспевшая к вскрывшемуся проходу между обиталищами.

Странный и страшный зверь был похож на большого волка, в котором однако неуловимо угадывалось что-то человеческое… нет, иное – что-то нечеловечески человеческое.

В морде… в лице что-то. И в строении ног… лап… Задние коленные суставы твари были вывернуты совсем не по-звериному. По-людски: коленями вперед. И – густая кудлатая шерсть – дыбом. И когти – как загнутые кинжалы. И – пена с оскаленных клыков.

А в глазах – странное сочетание. Неестественное. Противоестественное. Или наоборот – как раз очень естественное. Любовь и неутолимый голод. Или, точнее не любовь, а особая, неведомая человеку страсть. Глаза зверя горели алчным блеском. Зверь смотрел с вожделением. То на Эржебетт, то на брешь в кровавой преграде за ее спиной. И чего он сейчас вожделел больше – сразу и не понять.

А потом зверь прыгнул. Бросился. На истекающую кровью ведьмину дочь – сначала.

И Эржебетт почувствовала, поняла – собственной шкурой и плотью, явственно, отчетливо, окончательно поняла: не видение это, не морок. Это была правда. Страшная правда темного обиталища.

Под клыками урчащего зверя Эржебетт переставала жить. Переставала быть. Переставала быть просто Эржебетт

Это был конец.

Переходящий в новое начало.

Конец второй книги