Я - истребитель - Владимир Поселягин

На следующий день приходит печник доделывать работу, и встречают его накрытый стол и нарядная хозяйка.

— За что, хозяйка?

— Помог твой совет, перестал мой мужик храпеть, как отрезало. Только скажи, как ты, простой печник, сумел сообразить то, до чего академики не додумались?

— Так то академики, — отвечает печник, — а мы запросто рассуждаем, по-печному: ноги раздвинешь — яйца упадут и задницу закроют. ТЯГИ НЕТ И ХРАПА НЕТ!

Генерал вышел из машины под многоголосый хохот, который расходился волнами по мере пересказа.

С недоумением оглядевшись, он направился к единственному в поле дереву. Люди с интересом наблюдали за ним. Военных среди толпы не было, так что никакого чинопочитания не наблюдалось. Ну приехал генерал, ну и пусть его, лучше давайте еще послушаем.

Однако генерал им этого не позволил. Его адъютант, который шествовал с правого бока от своего командира, задрал голову, придерживая явно шитую на заказ фуражку, и крикнул:

— Кто такой?

Вопрос был задан на русском, уже хорошо.

— Лейтенант Суворов. Двенадцатый ИАП. Проводил разведку переднего края согласно приказу штаба фронта. При возвращении встретился с парой «мессеров», в результате скоротечного боя сбил обоих. После чего на меня напала вторая пара, которых я также сбил, но и сам был вынужден идти на вынужденную посадку из-за сильного повреждения самолета.

Слышали мы друг друга прекрасно, поэтому разговаривали, особо не повышая голоса.

— Суворов? Так вы тот самый летчик, что двадцать немецких самолетов сбил? — спросила та же говорливая бабка, прерывая старшего лейтенанта на моменте очередного задавания вопроса.

— Ну да, это я.

Говорить свою фамилию мне категорически не хотелось, но пришлось.

— Это вы летали на «мессершмитте»? — продолжал спрашивать адъютант.

— Я. Трофей добыли, вот на нем и вылетел.

— Понятно. Будет лучше, если вы слезете с дерева и мы продолжим разговор, — сказал адъютант, после того как генерал ему что-то тихо сказал.

— Не слезу. Вот та тетка, в белом платке, обещала меня камнем по голове приголубить. Та, что лопату в руках держит, — по хребту, а во-о-он та, которая за стариком прячется, грудастенькая такая, обещала изнасиловать. Я, конечно, не против, но народу много, да и советами замучают.

— Лейтенант, немедленно спуститься! — рявкнул генерал лично.

— Есть! — ответил я и стал осторожно спускаться.

— Товарищ генерал-майор, ваш приказ выполнен. Я спустился, — козырнул я, встав перед генералом.

— Ну здравствуй, герой, — внезапно улыбнувшись, протянул генерал мне руку.

Весь путь до полка я мысленно охреневал от той новости, что узнал от генерала Бакунина. Выживший пилот немецкого истребителя оказался, ни много ни мало, а самим группенфюрером СС Райнхардом Тристаном Ойген Хайдрихом, более известным в мое время как Гейдрих. Известный государственный и политический деятель нацистской Германии.

Причем живой. Сломанная нога, кисть руки и выбитые сердитыми русскими бабами зубы не в счет при такой аварии. Вообще странно, что он выжил с такой посадкой.

Машина очередной раз качнулась, выведя меня из раздумий над извечной проблемой русских, то есть о плохом дорожном покрытии, и, ревя мотором, продолжила движение. Водитель генерала, который по приказу своего шефа вез меня в расположение, ругнулся. Впереди был затор, и не похоже, что от налета авиации.

— Сейчас по обочине объедем, товарищ лейтенант, — прогудел он и, давя на клаксон, стал обгонять стоявшие машины и повозки.

Причину пробки мы выяснили через несколько сотен метров. Оказалось, там перегородили дорогу бойцы с зелеными фуражками.

— Похоже, ловят кого-то, товарищ лейтенант.

— Наверное.

— Придется подождать.

— Похоже, так и получится, хотя я рассчитывал попасть в часть до темноты, но, видимо, не успеем.

Наше предположение не подтвердилось, дорогу открыли через полчаса.

«Эмка» рванула вперед, и пыль столбом поднималась за нами.

Причину задержки мы выяснили через полкилометра. На дороге в хаотичном порядке стояли несколько машин, три из них еще дымились.

— Не авиация работала… — пробормотал я, пока мы проезжали разбитую колонну, в которой копошилось около десятка человек, стаскивая остовы машины с помощью ЗиСа на обочину.

— А кто? — спросил водитель.

— Диверсанты, скорее всего. Видел там две легковушки и штабной автобус?

— Видел.

— Именно по ним и били больше всего. Так что это точно работа немцев.

Как я и опасался, засветло мы не успели, так что, проехав до стоянки автомобилей, водитель высадил там меня и стал устраиваться в «эмке», собираясь спать.

В штабе находились дежурный и хмурый майор Смолин, который что-то записывал в боевой журнал.

— А, герой! Слез уже с дерева? — были его первые слова.

— Слез. Вот, товарищ майор, справка о сбитых, подписанная генерал-майором Бакуниным. А также подтверждение, что сбитый пилот одного из истребителей оказался…

— Группенфюрером Гейдрихом, в курсе уже. Есть хочешь? — усталым голосом спросил начштаба.

Что-то было не так. Предчувствуя неприятные новости, я спросил:

— Кто?

Смолин рассказывал тяжело, как будто огромная тяжесть на груди не давала ему вздохнуть и говорить в полную силу.

Через пару часов после моего отлета, когда я уже сидел на дереве и смешил народ, на аэродром был совершен налет.

— Одной бомбой… Всех разом. Сомина опознали по часам. Карпова — по золотому зубу. От остальных только фрагменты тел. Нет больше твоей группы, Сева. Нет.

Эта новость, как удар пыльным мешком, ошарашила меня. Нет моих ребят, которых я учил всему, что знал, не жалея сил своих, передавая свой и чужой опыт.

— Иди отдыхай. Никитин приказал перевести тебя обратно в первую эскадрилью. Ты пока числишься за нами, но думаю, что это ненадолго. Так что готовься, на днях тебя переведут обратно в полк Запашного.

— Ясно, товарищ майор. Разрешите идти?

— Идите.

Новость была действительно шокирующая, я не обратил внимания даже на то, что у Смолина две шпалы; это означало, что приказ о присвоении новых званий уже пришел в полк.

Ребята из первой эскадрильи встретили меня молча.

— Будешь? — спросил комэск, тряхнув зеленоватой бутылкой с мутным содержимым. Не нужно быть прорицателем, чтобы понять, что там самогон.

— Я не пью, вы же знаете. — К горлу подкатил комок и в глазах запершило.

Холодная, дурно пахнущая жидкость камнем ухнула в желудок.