Девять унций смерти - Сергей Раткевич

* * *

— Ты не лопнешь? — в ужасе вопросил Фицджеральд.

Якш аккуратно отставил шестой по счету кувшин и взялся за ручку седьмого.

— Не лопну… переросток, — выдохнул Якш. — Я… не пью. Я возвращаюсь.

— Возвращаешься? Куда? — не понял Фицджеральд.

— Обратно. В Петрию.

— В Петрию?! — Фицджеральду показалось, что Якш рехнулся. — В какую Петрию? Очнись! У тебя свадьба завтра, а Петрия давно рухнула!

— Это у того меня… свадьба завтра… который остается, — покачнувшись, пояснил Якш. — А этот… этот уходит. В то самое «давно», когда Петрия еще стояла, уходит.

— Якш, очнись! — вновь воззвал Фицджеральд. — Какой еще «этот»?

— А такой… непонятно, что ли? Это у того свадьба, хорошо ему, засранцу. А этому… наконец-то есть, с кем поговорить… может, и ему полегчает? У этого никогда не было, с кем поговорить. Сплошные подданные. Был, правда, Смотритель Западного Сектора. Друг. Но… поделиться такой болью с другом… ранить его чуткое сердце… Да, он так все знал, конечно… но, чтобы поговорить… я не посмел… — Якш шумно отхлебнул из седьмого кувшина. — И вот, наконец — ты. Человек. Враг. Тебя не жалко. Чихать на твое сердце. Что ему будет? Каждому ведомо, что сердца врагов отковывают из самой высококлассной стали.

— Погоди, Якш, какой же я тебе враг?! — возмутился Фицджеральд.

«Что, мечтал найти и убить хоть одного цверга? — насмешливо напомнил ему внутренний голос. — Что ж, твои мечтания сбылись. Вот он — самый настоящий цверг. Вот только его не убивать хочется, а рыдать от жалости».

«Нет, ты ошибся, цверг и владыка цвергов, у твоего врага никуда не годное, ржавое сердце, чуткое, слабое и ранимое. Оно не отразит сверкающий замах твоей боли, просто не сможет отразить, оно содрогнется от сопереживания. Так что ничего не выйдет, бедняга!»

— Какой же я тебе… враг? — дрогнувшим голосом повторил Фицджеральд.

— Это тому, у кого завтра свадьба, ты не враг, — донеслось в ответ. — А мы у себя в Петрии людей не жалуем.

— Но Петрии больше нет.

— Это для тебя нет, а для меня… — еще один шумный глоток. — Да ты не бойся. Я тебя убивать не стану. С кем же мне говорить, если тебя убью? К нам, в Петрию, люди нечасто заходят…

Якш выдохнул и тяжело навалился на стол.

— Сейчас… погоди… — прохрипел он. — Еще… два глотка, и Петрия… окончательно… сомкнется… над моей головой. Тогда я смогу… говорить.

— Еще два глотка, и ты упадешь, — посулил Фицджеральд.

— Вот еще! — фыркнул Якш. — Владыки… так просто не падают. Им, знаешь ли, достоинство… не позволяет!

Он решительно выхлебал два обещанных глотка и горделиво выпрямился. Глаза его сверкнули. От него повеяло неукротимой мощью, неодолимой властью и неподдельным величием. Фицджеральд так и замер. Маленькой сторожки при комендатуре, где они начали пить, больше не было. Восхитительные каменные своды, покрытые древней гномьей резьбой, окружали их. Гигантские, бесконечные каменные своды… Огромная толща камня тяжко давила непривычного к подобному человека. Давила. Нависала. Сводила с ума.

Вокруг была Петрия… Петрия… Петрия…

А этот низкорослый коротышка… этот гном… этот гигант… вот он, стоит, завернувшись, как в плащ, в эти древние стены, в эти величественные своды. Он изменил мир вокруг себя и изменился сам.

Якш стоял, и прошлое роскошными одеждами ниспадало с его плеч.

— Слушай! — метнулся его шепот. Метнулся, отразился, усилился каменными сводами. — Слушай, я расскажу тебе!

— Слушаю, — шепнул Фицджеральд.

— Мою первую жену звали Таннекен, — молвил подгорный владыка. — Краше ее не было в Петрии. А я был молод и уже успел стать владыкой. Когда я увидел ее… я с ума сошел от желания. Я смотрел на нее, и… казалось, воздух застыл навечно, пока она не отвернулась и не ушла. Но я был владыкой, я был первым среди прочих, я сказал, что хочу ее, и получил… по первому требованию. Ее мнение никого не интересовало. Свадьба была совсем короткой. Только положенные обряды. Я, видишь ли, спешил. Я так спешил, что не донес ее до брачного ложа. Она не пожаловалась. Ни слова не сказала. Гномки умеют терпеть, а она верила, что так и надо. Я не отпускал ее от себя ни днем ни ночью, я таскал ее даже на заседания Совета, это было непристойно, но я настоял на своем. И я не замечал, что ей плохо, совсем не замечал. Она была моей вещью, самой лучшей моей вещью… как я гордился ею! Вот только… вещь ведь не может страдать, главное, следить за ней как следует. Содержать в порядке — и все будет превосходно! Кажется… я надеюсь на это… под конец она привыкла ко мне. И простила. Я перестал ночами овладевать ледяной статуей, она отвечала мне, и я понял, какого чуда был лишен все это время. Еще не любовь, нет, но… она уже разделяла со мной мою неистовую страсть… а иногда… почти нежность. Вот только… она умерла родами. Ребенок погиб тоже. Сын. У меня не родился сын. Наследник. Я даже не сразу понял. Я был увлечен расследованием какой-то дурацкой интриги, среди моих подданных. Когда мне сказали… я ответил: «Да. Бывает. Соболезную. Хороните. Дозволяю». И только потом понял. И повелел казнить гонца, принесшего эту весть. Мне нечего сказать в свое оправдание, переросток. Впрочем, владыкам оправдание и не требуется. Они ведь выше добра и зла, верно? А через день я потребовал от своих воинов, чтобы они убили меня самого. Потому что понял, что потерял куда больше, чем роскошную вещь. Вот только ничего было нельзя изменить. День стал черным, а ночь поседела. Но я был владыкой, а владыки не плачут. Зверски расправившись с участниками заговора против меня, я развеялся. Кровь стекала по моим рукам, ее запах излечил меня от скорби. Зачем скорбеть, если можно убивать, пьянея от крови? Зачем скорбеть, если можно взять за себя еще одну? О нет, теперь я не смотрел на красоту. Мне требовалась самая что ни на есть здоровая самка. Мать Невест и наследника. Самые доверенные из моих придворных с головой зарылись в родословные Невест, подбирая мне род, в котором было наименьшее количество смертей. Я так и не решился вновь взять за себя непорочную Невесту. Я предложил свое ложе вдове. Ее звали Герд, ее муж погиб на дуэли, и она уже родила одну девочку. Она была исключительно здорова и в отличие от моей первой… одним словом, она с радостью приняла мое предложение. У нее был властный характер, и она очень хотела стать Мудрой Старухой. Брак со мной подымал ее статус. Это были самые светлые дни и ночи. Я уже понял, что женой не гордиться, ее любить надо. Свою вторую я не таскал на заседания Совета, но… одни только камни знают, сколько моих приказов было продиктовано ее острым умом…

Якш замолчал. Молчание сгущалось. Тяжелело, обступая со всех сторон. Оно было мрачней и страшней угрюмой Петрии, подозрительно глядящей на пришлого.

— Она… тоже… умерла? — давясь словами, вытолкнул Фицджеральд, когда молчать дольше стало невыносимо. Когда стало казаться, что за любой звук жизнь отдашь. Даже за самый кошмарный, лишь бы не длилось это невыносимое молчание.