Кладезь бездны - Ксения Медведевич

Где? В какой стороне? Куфанец даже Марваза с трудом различал, а тот сидел, придерживая кровавые тряпки на перевязанном боку, всего-то в трех шагах.

Вдалеке загустевала серая взвесь – толпа?

– Знамя! Знамя Бени Умейя!

Нездешняя птица вынырнула из пыльного мрака и, распластав крылья, торжествующе заклекотала. Хунайн наконец увидел: бежит множество людей, а впереди верховые. А над всадниками развевалось узкое черное знамя. Действительно, рийа халифа.

На куфанцев выскочил отряд Движущейся гвардии. Перья фазана остро покачивались над шлемами, гулко топотали копыта.

– Садись за мной, на круп садись, каид! – хрипло пролаял джунгар.

Все полезли на коней, мостясь за спинами степняков.

– Куда?! – заорал Хунайн, пытаясь перекричать грохот боя.

– К частоколу! – крикнул в ответ джунгар. – Повелитель приказал атаковать карматский лагерь!

Повелитель?.. Кто это?..

Потусторонним холодом по затылку мазнула громадная птичья тень. Хунайн затылком же чувствовал, как со свистом рассекают воздух железные перья. Хотя почему железные-то…

А джунгары разразились восторженными воплями, задирая лица, провожая пернатую жуть кликами и размахивая плетками.

– Сын Тенгри! Он сын Тенгри! – радостно проорал, обернувшись, везший его степняк. – Сильный шаман наш Повелитель, ой сильный, такой облик принял, а?!

Хунайн прикрыл слезящиеся глаза и решил не пускать в себя эту дичь.

У частокола карматского лагеря все кипело.

Тарик – уже в обычном облике, верховой, только не на сиглави своем почему-то, а на рыжей кобыле – гонял туда-сюда вдоль ограды, потрясая обнаженным мечом. Джунгары заливались волчьим воем. С той стороны частокола – внушительного, из толстенных заостренных бревен, перевитых толстенными же железными цепями, – летели камни и стрелы. Оскалившемуся, орущему на пределе легких Тарику они были явно нипочем. Джунгарам, беснующимся от хищной радости волка под луной, тоже.

Чтоб нерегилю не остаться в облике шайтанской птицы?! Он бы своими когтищами на раз выломал ворота лагеря!

И тут Хунайн понял, что глохнет: гвалт поднялся нестерпимый! А потом полыхнуло. Рыжая кобыла, мотая поводьями, гнала куда глаза глядят, а ястребище, ухая маховыми перьями, уходил вверх и влево. Под ним шла вразгон конная джунгарская лава.

Везший Хунайна джунгар тоже сорвался и ускакал за Ястребом, а куфанцы остались с толпой перед воротами. Выкрикивая оскорбления, все кидали в карматов камнями, а те отвечали тем же. Стрелы, похоже, иссякли и у нападавших, и у оборонявшихся. Сколько так продолжалось, Хунайн не знал.

И вдруг – бух! Бах! Ворота лагеря – настежь! Из них карматы сыпятся, как горох! Оказалось, за врагом гнались верховые джунгары.

Уже потом Хунайну рассказали, что нерегиль приказал атаковать двое из трех лагерных ворот – чтобы выманить карматов на вылазку. А как же, это во всех трактатах по военному искусству написано! Еще Хазим ибн Хузайма писал, что контратаку нужно проводить из третьих ворот, чтобы зайти в тыл осаждающим и застигнуть их врасплох. Карматы, похоже, тоже читали наставления ибн Хузаймы и пошли конным отрядом на вылазку – из северных. Только там в засаде стоял джунгарский полк, ага. И господин Ястреб подлетел как раз к началу атаки. Словом, карматам выйти не удалось: их укатали обратно в ворота и ворвались в лагерь на их плечах.

Что было дальше, Хунайн вспоминать не любил. Тесный бой грудь в грудь, в ножи – что тут вспоминать? Колол, рубил. Зинджи гвардии аль-Джилани дрались как бешеные. Каид помнил, что от красного здоровенного шатра карматского предводителя одни лоскуты остались – так резались и внутри, и снаружи.

Вот с таким лоскутом в руке гонца к халифу и отправили. Мол, все. Победа. Аль-Джилани, кстати, успел смыться – конь попался хороший.

А потом… Потом стало смеркаться. И они двинули к замку. К замку аль-Укаба над долиной.

Лучше бы он, Хунайн ибн Валид, туда не ходил.

Но он пошел.

Кстати, потом ему приходилось читать труд Али ибн Зара о битве при аль-Укаба. Так в той почтенной книге про замок писано было ровно две строчки: мол, сдался без боя, ибо нашли ворота его открытыми. А в самих стенах верующие оставаться не стали и вернулись к ночной молитве в свой собственный лагерь.

Хунайн ибн Валид очень хорошо понимал, почему трепло и враль Али ибн Зар решил проявить сдержанность и писать кратко.

Ибо то, что они увидели в замке, словами описывать было нельзя. Потому что не положено человеку выговаривать такие слова. И видеть такое – тоже не положено.

Нельзя человеку такое видеть.

* * *

Замок аль-Укаба, закат

Сквозь каменные узоры решетки-шебеке закатное солнце било тысячью маленьких лучиков – острых, как клинки. В восьмиугольном зале не было недостатка в свете: длинные узкие окна располагались тремя лентами, одни над другими. Сплошь покрытые резьбой стены покоя делали его похожим на трубку калейдоскопа: арабески вспыхивали цветными изразцами и золотом вязи.

– Фатиха, стих двадцать пятый, – тихо сказал Тарик, водя глазами по золоченым извивам фриза с изречениями из Книги Али. – «И обрадуй тех, которые уверовали и творили благое, что для них – сады, где внизу текут реки. Всякий раз, как им даются в удел оттуда какие-нибудь плоды, они говорят: "Это – то, что было даровано нам раньше", – тогда как им доставлено только сходное. Для них там – супруги чистые, и они там будут пребывать вечно». Карматам, похоже, не мешали строки из вашей Книги. А, Абдаллах?..

– Помолчи, – сказал аль-Мамун.

В середине зала лежал плоский камень. Белый. Точнее, раньше он был белым. Теперь он стал влажным и бурым. Через то, что лежало на камне, у камня и на полу этого покоя, они перешагивали и перешагивали – все то время, пока шли сюда. К сердцу замка. В церемониальный зал Факельной башни.

К моменту, когда они дошли до этого покоя, смысла говорить какие-то слова, спрашивать, удивляться уже не осталось. Всё было понятно и так. Карматы принесли в жертву и убили всех рабов, рабынь, слуг и челядинцев, не способных держать в руках оружие. Всех до единого.

Поэтому люди и сумеречники, дошедшие до восьмиугольного зальчика, стояли и молчали. Многие не дошли, потому что их стошнило. Сумеречники в какой-то момент просто закрывались рукавами и выходили, пошатываясь.

– Помолчи, – зачем-то повторил аль-Мамун.

В закатном покое зудели мухи. Полчища мух и оводов.

Проследив полет жирного сытого насекомого, халиф вздрогнул: муха села на широко раскрытый глаз женщины. И поползла вдоль откинутых длинных ресниц. Потом вылезла и полезла в приоткрытый рот – оттуда тянулись потеки клейкой загустевшей крови.

– Это не могли сделать люди, – вдруг сказал халиф. – Это дело рук демонов.