Илион - Дэн Симмонс

– А еще покровительница любви… – негромко сказал я.

– Покровительница похоти. Вожделений, о которых мне столько известно, Хок-эн-беа-уиии.

И снова я не нашел что ответить.

– Мою мать звали Леда, дщерь Ночи, – будничным тоном поведала Елена. – Однажды Громовержец спустился к ней и обольстил, приняв вид лебедя. Огромного такого самца… В нашем доме была фреска, изображающая моих старших братьев у алтаря Зевса. И меня – в виде большого белого яйца.

Тут я не сдержался и громко прыснул. Живот непроизвольно сжался, ожидая удара холодной стали.

Красавица лишь обнажила белые зубы.

– Так что не рассказывай мне про похищения или про то, каково быть пешкой в руках богов, Хок-эн-беа-уиии.

– Ну да. Когда Парис появился в Спарте…

– Нет. Когда мне исполнилось одиннадцать, я была насильно увезена Тезеем из храма Артемиды Орфийской и вскоре понесла. Дочка, Ифигения, не вызывала в сердце нежных чувств, пришлось отдать ее на воспитание Клитемнестре и Агамемнону. Братья избавили меня от ненавистного брака, забрали из Афин обратно в Спарту. Тезей же отправился с Геркулесом воевать против амазонок, потом женился на одной из них, вторгся в царство Аида, ну и заодно прогулялся по лабиринту Минотавра на Крите.

У меня начала кружиться голова. Троянцы, греки, божества – за плечами каждого из них долгим шлейфом тянулась какая-нибудь запутанная история, только и поджидающая удобного случая, чтобы обрушиться на несчастного слушателя. При чем это здесь?..

– Мне все известно о вожделениях, Хок-эн-беа-уиии, – речитативом повторила Елена. – Великий царь Менелай назвал опозоренную девушку своей невестой, хотя такие мужчины предпочитают девственниц. Чистота породы для них важнее жизни. А потом явился Парис, наученный Афродитой, и снова похитил меня, увез на черном корабле в Трою, точно… добычу.

Она остановилась. Ее глаза внимательно изучали меня. Что здесь ответишь? Холодный, даже ироничный тон красавицы разверз передо мной непроглядную черную бездну горечи… Хотя нет, не горечи, спохватился я, заглянув в эти огромные очи. Их наполняла жуткая тоска. И смертельная усталость.

– Хок-эн-беа-уиии, – промолвила Елена, – ты тоже считаешь меня самой прекрасной женщиной в мире? Ты пришел похитить меня?

– Нет, не за этим. Мне и самому некуда идти. Дни схолиаста Хокенберри сочтены. Я обманул Музу и ее госпожу Афродиту. Богиня любви ранена Диомедом и проходит курс лечения, но когда она выйдет… Или мне конец, или мы не стоим сейчас на этой террасе.

– Даже так?

– Да.

– Идем в постель, Хок-эн-беа-уиии.

В серую предрассветную пору, спустя пару часов после нашей новой близости, я пробуждаюсь, чувствуя необыкновенный прилив сил. Лежу спиной к Елене, однако почему-то уверен: она тоже не спит на своей просторной кровати с затейливыми ножками.

– Хок-эн-беа-уиии?

– Что?

– Как же ты служишь Афродите и прочим богам?

С минуту я размышляю над вопросом. Затем поворачиваюсь. Прелестнейшая во вселенной женщина, освещенная тусклыми отблесками из окон, облокотилась на белый локоть; ее долгие темные локоны, немного спутавшиеся за время нашей близости, ливнем стекают на обнаженные плечи и руку. Широко распахнутые глаза пристально смотрят на меня.

– О чем ты? – спрашиваю я, хотя и сам догадался.

– Зачем бессмертным переносить кого угодно «через время и пространство»? Тебе что-то известно?

Я на миг смыкаю веки. Как ей растолковать? Сказать правду будет чистым сумасшествием. Но, как я уже признавался, обман способен до того опостылеть…

– Эта война. Мне ведомы некоторые события, которые произойдут… могут произойти.

– Так ты оракул?

– Н-нет.

– Значит, пророк? Избранный жрец, одаренный божественным видением?

– Тоже нет.

– Тогда не понимаю, – хмурится Елена.

Я присаживаюсь на постели и устраиваюсь на подушках поудобнее. За окнами еще не рассвело, хотя мы слышим несмелый голос первой утренней птицы.

– В моем мире есть песня, – шепотом говорю я, – поэма об осаде Трои. До сих пор ее сюжет удивительно повторял то, что творится вокруг нас.

– Ты странный. Говоришь, как будто бы осада и война давно закончились, стали пыльной историей в твоих краях.

Не признавайся, глупец!

– Вообще-то так оно и сесть.

– Ты – слуга Рока.

– Да нет же. Просто человек. Мужчина…

– О, это я знаю, Хок-эн-беа-уиии. – Она с лукавой улыбкой касается ложбинки между грудей, на которых я лежал в изнеможении этой ночью.

Покраснев словно рак, провожу ладонью по лицу. Щетина уже колется. И не побреешься, в казармы теперь нельзя… Нашел о чем беспокоиться. Тебе и жить-то осталось…

– Если я спрошу о будущем, ты ответишь?

Ее ласковый тон пугает сильнее крика.

Только этого не хватало. Начинаю хитрить.

– Ну, на самом деле я ведь не провидец. Это всего лишь песня, так, некоторые подробности, да и те не всегда…

Елена кладет мне руку на грудь:

– Ответишь?

– Да.

– Троя обречена? – Ее голос по-прежнему ровен, тих и безмятежен.

– Да.

– Город погубит сила или хитрость?

О боже, я не могу сказать.

– Хитрость.

Бывшая супруга Менелая улыбается. По-настоящему.

– Одиссей, – шепчет она.

Я не отзываюсь. Может, если не выдавать всех тонкостей, мои откровения не слишком повлияют на ход событий?

– Парис переживет падение Трои? – вопрошает она.

– Нет.

– Кто его убьет? Ахиллес?

Никаких подробностей! – орет совесть.

– Н-нет.

Пропади все пропадом.

– А благородный Гектор?

– Смерть, – откликаюсь я. Точно какой-нибудь судья-фанатик виселицы, чума меня побери.

– От руки Ахиллеса?

– Да.

– А сам Ахиллес? Вернется с войны невредимым?

– Нет.

Заколов Гектора, он подпишет свой приговор. И герою это отлично известно. Из пророчества, которое преследует его многие годы, словно раковая опухоль. Долгая благополучная жизнь или слава. Третьего Ахиллу не дано. Умри в глубокой старости простым человеком. Или полубогом, но теперь. Однако Гомер говорил, что парень сам выбрал… э-э-э… выбирает… тьфу, выберет. Судьба не предрешена!

– А царь Приам?