Никогде - Нил Гейман

– В каком сне?

– В кошмарном.

Маркиз некоторое время раздумывал. Его белки поблескивали в темноте.

– Послушай, Ричард, – сказал он, – Охотницу я беру на себя. Ты можешь остаться здесь, если хочешь. Никто не посчитает тебя трусом.

Ричард покачал головой. Бывают такие ситуации, когда выбора нет.

– Нет. Я не отступлюсь. Особенно теперь, когда они схватили Дверь.

– Ладно. Тогда идем.

Карамельные губы Охотницы исказила ухмылка.

– Вы оба спятили. Вам никогда не выбраться из лабиринта, никогда не пройти мимо чудовища, если у вас нет фигурки Зверя. А у вас ее нет.

Маркиз сунул руку под одеяло, накинутое на плечи, и вытащил обсидиановую статуэтку, которую подобрал в кабинете Портико.

– Ну почему же? – усмехнулся он и подумал, что стоило вытерпеть все, что он пережил за последнюю неделю, хотя бы ради того, чтобы увидеть на лице Охотницы такое выражение.

Они прошли в ворота и оказались в лабиринте.

* * *

Руки у Двери были связаны за спиной. Мистер Вандемар подталкивал ее вперед. Его лапища, унизанная крупными кольцами, лежала у нее на плече. Мистер Круп шагал впереди с обсидиановой статуэткой, которую отобрал у Двери, и воровато оглядывался по сторонам, словно лис, пробирающийся к курятнику.

Лабиринт был совершенно фантастическим. Он состоял из осколков Верхнего Лондона – переулков, переходов, тупиков, – потерянных и забытых, которые в течение тысячи лет исчезали из Верхнего мира и попадали сюда. Круп, Вандемар и их пленница шли по мощеным мостовым, через грязь и мусор, по прогнившим деревянным тротуарам. Они шли через день и ночь, по улицам, освещенным газовыми рожками, натриевыми лампами, факелами, – тут все постоянно менялось, улицы неожиданно разделялись надвое, шли по кругу.

Статуэтка в руке мистера Крупа дрогнула, и он пошел туда, куда она его повела. Они оказались в узком проулке. Когда-то это были викторианские трущобы, где было поровну всего – и воровства, и грошового джина, и двухгрошового обмана, и трехгрошового секса. И тут они услышали его тяжелое дыхание. А потом он взревел – низко и жутко. Мистер Круп на секунду замер, а потом бросился вперед, взбежал по деревянной лестнице и помчался дальше. В конце проулка он остановился, с сомнением огляделся и повел своих спутников вниз по ступеням в длинный каменный туннель, который когда-то – во времена тамплиеров – вел через болотистую местность у реки Флит.

– Вы боитесь! – заметила Дверь.

Он бросил на нее свирепый взгляд.

– Придержи язык.

Она натянуто улыбнулась.

– Боитесь, что статуэтка не спасет вас от Зверя, так? Что вы задумали? Решили похитить Ислингтона и продать нас обоих тому, кто предложил хорошую цену?

– Молчать! – бросил мистер Вандемар, а мистер Круп хихикнул.

И тут Дверь поняла, что Ислингтон не на ее стороне.

– Эй! Зверь! – заорала она. – Мы здесь! Йо-хо! Зве-ерь!

Вандемар схватил ее за горло и ударил головой о стену.

– Я же просил помалкивать, – спокойно промолвил он.

Она ощутила металлический вкус, сплюнула кровь в грязь под ногами и снова собралась закричать, но мистер Вандемар это предвидел. Он вытащил из кармана носовой платок и затолкал ей в рот. Дверь со всей силы укусила его за палец, но он этого словно не почувствовал.

– Вот теперь будешь вести себя тихо, – сказал он.

Мистер Вандемар гордился своим носовым платком в зеленых, коричневых и черных пятнах. Когда-то он принадлежал толстяку, торговавшему нюхательным табаком в первой четверти девятнадцатого века. Он умер от апоплексического удара, и его похоронили с носовым платком в кармашке. Мистер Вандемар знал, что некоторые пятна на ткани остались от толстяка, но все равно очень любил этот платок.

Дальше они шли молча.

* * *

За лабиринтом, в каменном зале, служившем и цитаделью и тюрьмой, ангел Ислингтон пел. Он не пел уже несколько тысяч лет, хотя голос у него был прекрасный: нежный, мелодичный – и, как у всех ангелов, красивого тембра. Он пел песню Ирвинга Берлина[54]и танцевал по залу, залитому светом сотен свечей, медленно покачиваясь в такт собственному пению.

Он пел:

Heaven, I’m in Heaven,

And my heart beats so that I can hardly speak…[55]

Ислингтон остановился перед огромной дверью из черного камня в раме черненого серебра. Коснулся пальцами гладкой поверхности, прижался к холодному камню щекой. И снова запел, но уже тише, совсем тихо:

Heaven…

I’m in Heaven…

I’m in Heaven…

I’m in Heaven…

Он улыбнулся нежной, ласковой улыбкой ангела – и улыбка эта была чудовищна. Он повторял слова снова и снова, они рассыпались на слоги и замирали в пустом холодном зале, во тьме, едва рассеиваемой светом свечей.

– Я на небесах… – сказал он.

* * *

Ричард вернулся к своему воображаемому дневнику.

«Сегодня я заглянул в бездну, пережил поцелуй смерти и еле вынес побои. И сейчас пробираюсь по лабиринту вместе с безумцем, который воскрес из мертвых, и телохранительницей, которая оказалась совсем не телохранительницей, а… чем-то совершенно противоположным. Я совсем запутался, словно…»

Он не сумел придумать подходящее сравнение. Быть может, потому, что оказался за пределами мира метафор и сравнений – в мире реальных вещей, в котором и сам изменился.

Они шли по узкой болотистой дороге между двух темных каменных стен. Держа в одной руке фигурку Зверя, а в другой – арбалет, маркиз следовал за Охотницей футах в десяти, стараясь не приближаться. Позади, с копьем и факелом, который маркиз вытащил откуда-то из-под одеяла, заменившего ему плащ, шел Ричард и тоже соблюдал дистанцию. От болота поднималась невыносимая вонь, тучи гигантских комаров кружились вокруг Ричарда, садились на руки, ноги, лицо, вонзали в него свои хоботки. Кожа на месте укусов вспухала и страшно чесалась. Однако ни Охотница, ни маркиз на комаров не жаловались.

Ричарду казалось, что они давно заблудились. Настроение у него было мрачное. Тут и там в болотной жиже виднелись человеческие останки: ссохшиеся тела, бесцветные кости, белесые, распухшие от воды трупы – и это не добавляло оптимизма. Он гадал, давно ли здесь лежат и отчего умерли эти люди – от клыков Зверя или от комариных укусов? Он молча терпел еще пять минут (насчитав одиннадцать свежих укусов), но потом не выдержал: