Ричард Длинные Руки - герцог - Гай Юлий Орловский

Ненавижу баб с оружием, мелькнуло в мозгу, но я выдавил улыбку и прокричал с предельным восторгом:

– О, сколько красивых женщин!.. Я в раю!

Одна, страшная, как смертный грех, прошипела злобно:

– Сейчас ты узнаешь рай…

Вторая сказала громко:

– Новенький… Еще не понимает.

– Свежее мясо, – сказала третья.

– Молодое, – добавила еще одна.

Я торопливо шарил взглядом по их лицам, нет, все смотрят, как на кролика, которого надо забить, снять шкуру, а мясо сожрать едва-едва прожаренное.

– Свежее, – согласился я. – Хотя малость вспотел… Может быть, сперва помоемся? Вместе, конечно. А то запахи, знаете ли…

Они злобно расхохотались, одна сказала насмешливо:

– Вы слышали? Запахи! Это вонючее животное уже испачкало штанишки!

– Да, – согласилась еще одна громко и шумно потянула ноздрями воздух. – Запах не спрячешь.

Ее лицо дергается, как у нервнобольной, перекашивается жуткими гримасами, грубая татуировка даже на щеках, однако новая волна страха прошла по спине: это не татуировки, это… шрамы. Шрамы от умело нанесенных разрезов, которые уже ни убрать, ни смыть.

Первая и еще две начали приближаться, широко и провоцирующе двигая исполосованными толстыми рубцами бедрами. Груди вызывающе подкрашены, что тоже как бы вызов обществу, морали, приличиям и всем устоям: смотрите, не прячем!

– Эй-эй, красотки, – сказал я громче. – Меня этим не возьмешь! Давайте что-то посерьезнее!

– А чем тебя возьмешь, – проворковала она насмешливо, – красавчик? Или, точнее, за что тебя надо брать… сразу?

Остальные захохотали, подчеркнуто грубо и вызывающе, как девочки-подростки, что в стае чувствуют себя увереннее и наглеют так, что куда там парням, те умеют останавливаться, потому что их с детства приучают быть самостоятельными, а это значит – не только бить, но и получать удары.

Я наконец выставил перед собой меч и встал в боевую стойку. Сердце колотится, как сумасшедшее, в самом деле смертельно перепуган, предпочел бы встретить вдесятеро больше мужчин, чем эту дюжину женщин.

Когда на тебя бросается собака, это неприятно, но все-таки понятно и ожидаемо, все-таки рычала и гавкала, а вот когда бросается кошка, это всегда гадко, страшновато и непонятно. Нападение собаки как бы честнее, хотя никому не понравится, но стократ отвратительнее, когда прыгнет с растопыренными когтями и злобным шипением кошка, они должны ласково нежиться в кресле и мурлыкать…

Женщина с оружием – это нечто противоестественное человеческой натуре. Женщины не должны брать в руки оружие, их сила совсем в другом.

Они обошли меня со всех сторон, одна сказала хриплым мурлыкающим голосом:

– Давайте возьмем живым?.. Так хорош… Я буду отрезать по кусочку… и даже ему дам пожевать своего…

Вторая ответила с предостережением:

– Он не выглядит перепуганным.

– Значит, совсем дурак!

– Я бы не хотела, – сказала вторая, – чтобы кого-то убил или хотя бы ранил…

– Почему? – спросила первая жестоким голосом. – Ты же любишь доедать раненых!

– Нас и так осталось всего двенадцать человек, – ответила вторая угрюмо.

Я крикнул:

– Эй, вы что, и своих едите?

Первая прорычала:

– А ты как думал?.. Свои даже слаще…

Они злобно хохотали, переговаривались, что и как будут вырезать из моего еще живого тела, гримасничали, все грубо и подчеркнуто отвратительно, словно хвастаются друг перед другом своим падением, своей способностью творить гнусности.

– Девушки, – сказал я дрожащим голосом, метаболизм едва не разбрасывает на куски, – да… вай… те… не ссорить… ся…

Они захохотали, показывая отвратительные рты, и хотя зубы совсем не вампирьи, мне показались жуткими. Я задержал дыхание, все замедлилось вокруг, а ноги сами бросили вперед…

Этого женщины не ожидали.

Разъяренных кошек, надо остановить… как забежавших из джунглей в город пантер… любыми способами… Это мелькало обрывочными кровавыми ошметками в мозгу, а во все стороны брызгает горячая кровь, я верчусь в таком ускоренном темпе, что вот-вот раскалюсь докрасна, как Батарадз. У первой же я выхватил меч и дальше рубил уже двумя. Лезвия рассекают мягкую, как желе, плоть, рукояти иногда вздрагивают в ладонях, когда острая сталь рубит, как тонкие прутики, кости…

Меня еще трясло, когда последняя с хриплым вскриком рухнула на тела подруг. Она захлебывалась собственной кровью, пыталась приподняться, но руки подламывались, падала лицом в каменный пол. Я успел перехватить ее гаснущий взгляд, никакого вызова, только страх и запоздалое понимание, что мужчины могут дать сдачи.

Я остановился, тяжело дыша, дико огляделся. Еще трое дергаются, скребут накрашенными ногтями землю.

– Ну и зачем? – прохрипел я. – Нашли способ самоутвердиться, дуры… Лучше бы носки вязали.

Некоторые еще дергались, приподнимались, я видел их лица, уже не искаженно-звериные, а страдальчески женские, в сердце кольнула острая жалость, но если допустить ее в сердце глубже, останусь жить с чувством вины, и я схватил эту жалость за скользкий хвост и вышвырнул, прорычав зло:

– За что боролись, на то и напоролись, дуры! Дохните теперь.

Мелькнула мысль, что это не та победа, которой буду бахвалиться. Более того, вообще не упомяну. Хотя демократ и общечеловек местами, но все-таки женщины пока что даже в моем срединном как бы не люди. Права им дали, а обязанностей в полную меру не взвалили. Потому мужчин убивать можно и нужно, а женщин нельзя… нет, уже можно, но пока еще нехорошо.

Вот когда будет все равно: убивать мужчину или женщину – это и будет расцвет равноправия и демократических ценностей. И когда-нибудь доживем до этого долгожданного и счастливого времени.

Но сейчас гадко, а чувство вины все равно пригибает плечи, будто несу горный хребет. Знаю же, что женщины, слетевшие с катушек, натворили зла больше, чем несчастный маркиз де Сад, чье имя стало нарицательным, одна только графиня Батори замучила и убила невинных девушек в десятки раз больше. Да и другие не отставали от нее, было такое поверье, что если принимать ванны из крови девственниц, то останешься вечно молодой, а женщина ради молодости пойдет на все…

Так что я убил не женщин, а преступников. И не убил, а исполнил приговор, к тому же смягчил его до невозможности: их бы всех на медленном огне, а я всего лишь, да…

Ладно, в прошлые разы я приходил, можно сказать, как дурак, без всякой цели. Вообще не приходил, а попадал, проваливался сюда, оказывался в этом мире. В этот раз я пришел уже осознанно. Хотя, конечно, не пришел, а снова провалился, но на этот раз был готов. Теперь у меня есть цель.