Носферату - Дарья Зарубина

Павел Александрович Насяев не хуже меня понимал, что художественность в его ситуации только во вред, поэтому покорно выписывал под диктовку громоздкие официально-деловые конструкции. Я с грустью подумал, что дело закончено.

Будет жаль расставаться с ним. Редко судьба дает возможность сунуть нос в такую славно сочиненную кашу, которую пришлось расхлебывать сразу нескольким службам.

Я с надеждой глянул на Санька, напряженно следящего за тем, чтобы профессор писал только то, что положено. Подумал, что неплохо было бы выпросить все же у этого майора Пронина эксклюзивчик, а то Михалыч выжрет плешь в моей шевелюре и не станет спрашивать, насколько я за последнюю пару дней помог родине.

Мне ужасно хотелось курить. Может, именно поэтому довольное спокойствие, которое должно было явиться с окончанием дела, все не приходило. Что-то тревожило меня, глодало, мучило.

Я бросил взгляд на Насяева, и в то же мгновение Павел Александрович поднял голову и посмотрел на меня. Взгляд у него был совсем не затравленный. В нем не наблюдалось и следа обреченности, покорности, о которой он столько твердил. Профессор казался — я опешил от этого открытия, — он казался довольным!

Каким-то образом мы умудрились сыграть ему на руку.

Он с самого начала собирался на Саломару! — понял я вдруг совершенно ясно. Обрывки фраз, детали, крошечные шероховатости, мешавшие мне считать это дело законченным, мгновенно всплыли в памяти.

Объяснять все это Саньку времени не оставалось. Я выбежал из допросной, провожаемый недоуменными взглядами профессора и разведчика, и набрал номер Анны. Телефон оказался выключен. Значит, следователь Берг все еще занята беседой с Муравьевыми. Позвонил Юлию.

Он даже не стал пререкаться, выслушал мои путаные команды и отбился. А я рванул по лестницам вверх из полуподвала, по дороге пытаясь узнать, где могу найти следователя по делам о преступлениях в области искусства Берг.

Уже влетая на второй этаж, я понял, что не успеваю. В дальнем конце длинного, заполненного людьми коридора я увидел крупную фигуру Муравьева. Они с женой шли к лифтам. Анна уже попрощалась с ними и торопилась назад в кабинет, разобраться с формальностями и наконец завершить свою часть дела.

Кричать было бессмысленно. Я отчаянно ринулся в толпу, расталкивая людей локтями, и приготовился к тому, что Валерия Петровича мне не догнать. Но тут дверь одного из кабинетов приоткрылась совсем немного, едва ли на ладонь, но створка замерла, подрагивая, будто кто-то пытался удержать ее и не мог. Под ногами спешащих по коридору людей раздался верезг и сердитый лай.

— Экзи, — позвал я, надеясь на достаточный словарный запас пса, — кушать! Еда!

Это слово пес расслышал бы даже через рев Ниагары. Он рванул через холл ко мне с такими воплями, что те, кто оказался рядом с ним, шарахнулись к стенам, спешащие сотрудники замерли, отыскивая глазами источник странных звуков и пытаясь оценить степень опасности. Обернулись и Муравьевы. Лифт за их спинами гостеприимно открыл двери, тотчас наполнился людьми и отбыл. Валерий Петрович снова раздраженно нажал кнопку вызова, но рядом с ним вырос Юлий и, вежливо что-то втолковывая, повел профессора и его супругу обратно в сторону кабинета, откуда они только что вышли. Я, напрягая остатки сил, рванул к ним.

— Валерий Петрович, — просипел я, пытаясь отдышаться, — вас еще раз просят спуститься в допросную. Нужно прояснить несколько моментов. Ирина Алексеевна может остаться у Анны Моисеевны и подождать вас.

— Это срочно? — церемонно поинтересовался Муравьев. — Меня недавно освободили из-под стражи. Я хотел бы увидеть дочерей, да что там, принять душ, в конце концов.

— Это чрезвычайно срочно, — ответил я, благодарно кивнул Юлу, забрал у него из рук распечатки перевода саломарского Уголовного кодекса, попросил проводить даму к следователю Берг и повел Муравьева обратно. Экзи ткнулся мне в ноги, ожидая подачки. Я подхватил его под живот и сунул в руки Юлию. Он посмотрел на меня и снова промолчал.

* * *

Всему виной журналистский нюх. Я судорожно думал, в какую логическую обертку завернуть мою интуицию, чтобы Санек не попытался оторвать мне голову.

Поэтому, как только Муравьев переступил порог кабинета, я отозвал Санька в сторону.

— Очередной цирк, Шатов? — спросил он устало. — Не наигрались? Все, закончено дело. Идите домой, курить и спать. А утром придете на частичную чистку памяти.

— Да это ясно, — отмахнулся я, выглядывая через его плечо на неслышный диалог взглядов Муравьева и Насяева, — только не все так.

Санек вздохнул и велел выкладывать. Я принялся путано объяснять, но сбился, потому что рядом возникла рассерженная Анна, а за ней — бледная Ирина Алексеевна.

Анна принялась вполголоса стыдить меня, Муравьева бросилась к мужу, но тот лишь сдержанно отстранил ее, направляясь ко мне за обещанными объяснениями.

— Простите, профессор. — Я упал на стул. — Не могли бы ответить еще на пару вопросов? И, если позволите, я закурю.

— Курите, пес с вами, — бросил он, — хоть пляшите, только дайте нам, в конце концов, уйти домой.

— Скажите, когда вы узнали о саломарских камешках?

Валерий Петрович не мешкал с ответом.

— Сегодня, — отозвался он. — Когда вы показали мне господина Уроса. Сам не понимаю, как я мог упустить такое!

Я кивнул, соглашаясь, набрал номер дяди Брути и включил громкую связь.

— Дядя Брутя, — бросился я с места в карьер, — не здороваюсь, некогда. О чем тебя спрашивал профессор Муравьев, когда вы общались перед тем, как его забрали?

— Здравствуй, Ферро, — невозмутимо проговорил в трубку дядя, — он спрашивал о кулоне на шее Раранны. Говорил, что это важная улика. Я просил Салю передать тебе. Она что, забыла?

Я заверил дядю, что мама ни в чем не виновна, и отключился.

— Брут Ясонович что-то напутал, — произнес Муравьев с достоинством, — он плохо чувствовал себя при нашей последней встрече. Возможно, ему показалось.

— Возможно, — согласился я.

— Я могу быть свободен?

— Можете, — ответил Муравьеву Санек, — и прошу извинить Носферату Александровича.

Муравьев развернулся к двери. И я не выдержал.

— Это же он все спланировал! — крикнул я, не зная, что еще сказать. — Да, теперь все выглядит так, будто мозг этой операции — Насяев. Но на самом деле все придумали вы, Валерий Петрович. И мой дядя не мог ошибиться, потому что не знал про камень на шее Раранны до вашего разговора. Я снял камень. И я знал о «невидимом боге» — мой помощник, слетавший на Саломару, рассказал мне. Но дядя Брутя не знал ничего. Так что о камне рассказали ему вы. Вы пришли к нему не затем, чтобы успокоить совесть, а затем, чтобы снять потенциального свидетеля с шеи консула. Павел Александрович разбудил камни, но разобраться в их природе и психологии удалось лишь вам, профессор. Вы же не только биолог, но и ксенопсихолог, не так ли? Вы не сказали своему другу, что на шее у Раранны висит более ценный полиморф, чем все те, что есть у вас. Вы сделали все, как планировали, выстрелили в саломарца, обставили все как состояние аффекта. Насяев застрелил консула в коспопорту. Все декорации были готовы к тому, чтобы сделать вас героем, а вашего друга — провокатором и предателем, которого отдадут саломарцам. Потом вы пришли к нам с дядей Брутей и устроили весь этот спектакль с признанием только затем, чтобы забрать Уроса. Вот кто мог стать действительно идеальным сообщником. Пока Павел Александрович любовался Саломарой, вы не сидели, запершись, а изучали планету. Думаю, вы знали, что у консулов на груди висят камешки поразумней самих правителей планеты. Но вам не повезло, я решил отпилить голову консулу, чтобы вывезти тело из космопорта, и забрал полиморф. Поэтому, даже воспользовавшись тем, что мой дядя отравлен саломарским ядом и не может вам препятствовать, и осмотрев тело у него дома, вы не нашли того, за чем охотились.