Столкновение - Александр Сапегин

Гуляя по вымощенным дорожкам, он не заметил, как ноги, отключенные от разума, привели его к площади около моста. Стрелки на часах показывали половину четвёртого ночи, улицы, парк и ресторации давно опустели, многие заведения, несмотря на объявленный график, погасили огни и закрылись до следующего дня. Всё правильно, завтра у мастеровых, ошибочка — уже сегодня, наступит новый рабочий день; гулять, как он, им непозволительно. Поражаясь безмолвию, царящему в центре города, хотя два часа назад здесь можно было оглохнуть от гвалта, даже местные родственники сверчков, обычно яростно играющие на «скрипках», закруглили концерт и забились по щелям, Вадим направил стопы к мемориалу.

Осторожно коснувшись каменного сердца, Вадим отдёрнул руку. Светящийся мрамор обдал его жаром. Вырвавшийся из глубин камня огненный протуберанец распался на множество язычков, сложившихся в буквы и слова.

— Огонь души сильнее холода Хель, — завороженно глядя на пламенные буквы, прочитал Вадим. — Они умерли, желая жить.

Огонь погас, слова рассыпались искрами. Затухающие красные точки упали на плитку мостовой, превратившись в серый дымок, потянувшийся вверх тонкими серыми струйками, которые постепенно наливались красным, сливаясь вместе, пока не вспыхнули ярким пламенем, обратившись в пышущего жаром феникса.

— Пламя ушедших возродится в сердцах оставшихся, — исторгло сердце очередную эпитафию.

— Мир не меняется, — прошептал Вадим, — везде всё одинаково. Везде.

Он посмотрел на иллюзорные лики, плывущие над мемориалом.

— Вы уже сгорели, а наша топка только раскочегаривается. Мы тоже сгорим…

— Если будете покорны судьбе и, как тупые бараны, позволите перерезать себе глотки!

Белов резко развернулся. Он не почувствовал приближение человека и сейчас его «сонар» видел «слепую кляксу», за глаза лицезрели высокую, пожилую орчанку. Одежда и вид орчанки порвали очередной шаблон в разуме парня. Светлый цвет кожи, мягкие черты лица, испещрённого тонкими морщинами, бежевое приталенное платье, украшенное вязью аппликаций, также воротник украшало полтора десятка хвостов горностаев, на подоле и широких рукавах меховые опушки. Седые волосы орчанка увязала в тугой шар, став похожей на каноническую Минерву Макгонагалл из приснопамятной поттерианы.

— Сгорают люди здесь, — удивительно тёплый палец орчанки коснулся центра лба Вадима. — Перегоревшие теряют волю…

— Всю жизнь думал, что они теряют себя, миледи! — не зная, как правильно себя вести с клыкастой, Вадим выбрал беспроигрышный вариант земного обращения, с дури ввернув слова про теряемое. Надо же хоть как-то поддержать беседу и перевести дух от внезапного появления женщины. Старая кошёлка, а если бы он «пригрел» её «плетью»? То-то королевские дознаватели повеселились, слушая, что здоровенный мужик прихлопнул бабу от испуга.

Мысленно успокоившись, Вадим неслышно выдохнул через плотно сжатые зубы, за пазухой у него в полной готовности сверкало гранями несколько атакующих плетений, и «Редукто» было не самым сильным из них. Перехватывая инициативу и подхватив руку орчанки, поражаясь нежной, можно сказать девичьей коже, он коснулся тыльной стороны ладони старухи. Или не старухи? Лик орчанки постоянно изменялся, словно был сделан из воды.

За внешней бравадой и уверенностью парень старался скрыть шок и растерянность. Престарелая дочь степей подкралась незаметно, обманув, как думал Белов, все его сверхчувствительные органы чувств. Он-то заслуженно гордился способностями сенсора, помогающими держать в поле зрения невидимых и неуловимых миур. Постоянно держать себя в напряжении было утомительно, но радиус в пятнадцать шагов контролировался подсознательно. И тут такой конфуз. Тем обиднее был чувствительный щелчок по носу. И от кого, скажите? От орчанки! Горечь рухнувшего вниз и разбившегося вдребезги самомнения подслащивали татуировки на шее и руках седовласой нарушительницы охранного периметра. Цветная вязь наколотых рисунков проглядывала из-под мехового ворота и длинных рукавов платья, да еще был наборный пояс, который охватывал талию рослой женщины. Символы на руках и поясе имели право носить только жрицы оркской богини-матери, причём отнюдь не простые послушницы. Судя по поясу и по тем крупицам знаний, которые были известны Вадиму, жрица занимала не последнее место в табели о рангах среди служителей богини. Горбатым лебедем вставал вопрос — что клыкастая потеряла в Ортене? Искала новых послушниц? Вряд ли, сомнительно сие. В большинстве своём местные орки впитали верования людей и поклонялись либо Близнецам, либо Единому. Лишь немногие северные переселенцы сохранили веру предков и возносили молитвы Хыраду, да прочим персонам из оркского пантеона богов. Тайли-матерь почитали белые орки Степи, а также их серокожие соплеменники, захватившие широкие прерии за Мраморным Кряжем. О «зеленухах» речи не было. Последних основательно выбили и проредили все стороны недавнего военного конфликта. Беженцы, перебравшиеся за горы, не нашли «земли обетованной» по ту сторону хребта. Передравшиеся вожди зеленух стали лёгкой добычей для тяжёлой конницы коленных ханов Степи и экспедиционных корпусов Риммы, усиленных миурами и драконами.

«Тайли-матерь», — вспомнил Вадим имя божественной сущности клыкастого племени.

— Хм, трудно потерять то, чего нет, — хмыкнула жрица, окатив парня взглядом тёмно-карих, шоколадного цвета глаз. Взор клыкастой не оставлял сомнений в личности «ненайдёныша», которому нечего терять, ведь ещё ничего не найдено.

Вадим опешил, слова, готовые сорваться с языка, застряли в горле. Кашлянув, он процедил:

— Миледи, извините, но не кажется ли вам, что…, - язвительным тоном, с чуть обозначенной издёвкой, начал Вадим, но был перебит собеседницей.

— Не кажется, — сказала, как отрезала, орчанка.

Странный разговор. Впав в некую прострацию, Белов гадал и терялся в предположениях, какого ляда жрице надо от него? Ага, старушка, страдая от бессонницы, вышла побродить по ночному городу, изливая маразм на головы встречным землянам. Делать ей не фиг, вот и компостирует неокрепшие мозги юных хумансов. Загадочная старушка. Хотя в чём-то она права…, чёрт её задери.

— Пойдёшь со мной? — нарушила неловкое молчание жрица.

— Э-э-э, куда? — промямлил окончательно деморализованный Белов враз пересохшим горлом.

— Искать себя.

— Искать себя?

— О, Великая Тайли! Я, что, с глухим разговариваю? — всплеснула руками орчанка.

— Миледи, я не совсем вас понимаю.

— Мне нравится это слово, — орчанка улыбнулась, — не знаю его значения, но улавливаю смысл. «Миледи» — звучит красиво. Разрешаю звать меня так. Миледи… а ты совсем не понял сказанного. Жаль, я думала, что молодое поколение здраво умом.

Вадим закатил глаза, мелкими шажками отступая от эксцентричной и явно полоумной женщины. Чур, его, чур! Ему для полного счастья только сумасшедших старух не хватало, будь они хоть трижды жрицы с сакральными знаниями, хоть послушницы с ветром в голове. Дурдом на выезде, одним словом и пока тебя не записали в пациенты, надо делать ноги.