Архив - Виктория Шваб

Подходя к выходу, я слышу, как Патрик бормочет нечто, отчего у меня стынет кровь в жилах.

— Поскольку ты начальник, — едко говорит он, — моя прямая обязанность доложить тебе, что я запросил независимую оценку дееспособности мисс Бишоп.

Он говорит это с таким расчетом, чтобы я могла услышать. Но я не собираюсь доставлять ему удовольствие и оглядываться. Он просто пытается вывести меня из равновесия.

— Ты не станешь втягивать в это Агату, Патрик, — говорит Роланд тихо, и Патрик едва слышно шепчет что-то в ответ.

Я шагаю быстрее и стараюсь смотреть прямо перед собой, следуя за Уэсли. Такое ощущение, что количество Библиотекарей в Атриуме удвоилось. На полпути к выходу мы видим Кармен, раздающую поручения незнакомым Библиотекарям. Она перечисляет комнаты, которые должны быть вычеркнуты. Когда они уходят, я прошу Уэсли идти вперед, а сама останавливаюсь рядом с Кармен.

— Что значит «вычеркнуть» комнату?

Она колеблется.

— Кармен, я уже знаю, что значит обрушение. Так что это означает?

Она закусывает губу:

— Это — крайняя мера, мисс Бишоп. Если становится слишком шумно и просыпается слишком много Историй, самый быстрый способ восстановить тишину и равновесие — вычеркнуть комнату. Но…

— Что?

— Из-за этого погибает ее содержимое. — Она нервно оглядывается по сторонам. — Вычеркивая комнату, ты вычеркиваешь все, что в ней содержится. Это необратимый процесс, превращающий все пространство в склеп. Чем больше комнат мы вынуждены вычеркнуть, тем больше информации мы теряем. Я и раньше видела обрушения, но таких масштабов — еще никогда. Почти пятая часть нашей ветви уже утеряна. — Она придвигается ближе. — Такими темпами мы рискуем потерять все.

Мое сердце уходит в пятки. Бен в этой ветви. Дедушка в этой ветви.

— А как же красные ярлыки? — спрашиваю я. — А Специальные коллекции?

— Полки с ограниченным доступом и полки членов Архива хранятся в тайниках в подвале. Эти отсеки гораздо безопаснее, и сейчас они еще держатся, но тем не менее…

Тут к ней подбегают еще три Библиотекаря, она говорит с ними и уже будто совсем забывает обо мне, но когда я собираюсь уходить, вдруг быстро ко мне поворачивается.

— Будьте осторожны, — шепчет она.

— Ты выглядишь очень усталой, — замечает Уэс, когда мы идем по Коридорам.

Я и чувствую себя не ахти. Бен и дедушка в нашей ветви, которая грозит вот-вот обрушиться, и в ней орудует неизвестный нарушитель. И все это — по моей вине. Я начала эти поиски. Я стала рыться в прошлом. Искала ответы. И задела одну из фишек домино…

— Мак. Поговори со мной.

Я смотрю на Уэсли. Мне не нравится ему врать. Когда я вру маме, папе или Линдси, ощущения совсем другие. Это простая, как апельсин, ложь, которая легко мне дается и ничего не значит. Но с Уэсли мне приходится отделять то, что я могу сказать, от того, что не могу, и под «не могу» подразумевается «не скажу», потому что я на самом деле могла бы это сделать. Я могла бы рассказать ему правду. Я сама пытаюсь убедить себя в этом. Если бы не приказ Роланда, я могла бы ему все рассказать. Даже про Оуэна. Повторяя себе это как заклинание, я сомневаюсь, что честна сейчас с самой собой.

— У меня нехорошее предчувствие, — говорю я. — Вот и все.

— Ой, я и понять не могу, с чего бы это. Дело даже не в том, что нас вызвали на разбирательство, или что наша ветвь вот-вот обрушится, или что на твоей территории происходят подозрительные вещи. — Он рассуждает здраво. — Если честно, Мак, после всего этого я бы здорово удивился, если бы твое предчувствие было хорошим. — Он оглядывается на двери Архива. — Что там творится?

Я пожимаю плечами:

— Ни малейшего понятия.

— Так давай выясним.

— Уэсли, если ты еще не понял, я пока не могу влезать в новые передряги.

— Должен признать, ни за что не поверил бы, что ты такая заядлая преступница, пока не убедился сам.

— Что тут скажешь? Я лучшая из худших. Пусть Библиотекари делают свое дело, а мы будем делать свое. Если только ты выдержишь еще один такой день.

Он улыбается, но уже не так жизнерадостно, как обычно.

— Потребуется нечто большее, чем заполненные Историями Коридоры, побег во Внешний мир, стеклянный столик и судебное разбирательство, чтобы избавиться от меня. Зайду за тобой в девять.

— Хорошо, в девять.

Уэс уходит по Коридорам к своему дому. Я смотрю ему вслед и устало закрываю глаза. Какой ужас, думаю я, и поцелуй, нежный, как дождевая капля, опускается на мою шею.

Я вздрагиваю, разворачиваюсь и прижимаю кого-то к стене. Тишина начинает заполнять меня, начиная с той руки, которой я держу его за горло. Оуэн кокетливо изгибает бровь.

— Привет, М.

— Это не очень удачная идея, — говорю я, — врасплох заставать других людей.

Я медленно ослабляю хватку.

Оуэн касается моих ладоней своими, затем проводит ими к моим плечам. За долю секунды я оказываюсь у стены, мои руки прижаты над головой. Теплота ласково овевает мою кожу, во мне разливается тишина.

— Если я правильно помню, — говорит он, — я именно так тебя и спас.

Я закусываю губу, а он целует меня в плечо, проводит губами по шее. Я ощущаю, как у меня внутри все клокочет.

— Меня необязательно было спасать, — шепчу я и чувствую, как он улыбается мне в плечо. Когда он прижимается ко мне слишком страстно, я вздрагиваю — отбитые ребра дают о себе знать.

— Что такое? — спрашивает он, задержав губы над моей щекой.

— Тяжелый день, — отговариваюсь я.

Он слегка отстраняется, но не перестает осыпать меня поцелуями, оставляя дорожку из них от моей скулы к уху. Его пальцы переплетаются с моими, и он крепко сжимает ладони. Тишина становится гипнотизирующей, властной. Она затмевает все мои мысли. Я хочу раствориться в ней. Исчезнуть.

— Что это был за парень? — шепчет он, не отрываясь от меня.

— Друг.

— Ага, — медленно говорит Оуэн.

— Нет, не «ага», — сердито говорю я, — а просто друг.

Друг по необходимости. С Уэсли мне слишком много терять. Но с Оуэном нет будущего, которого я боялась бы лишиться. Только бегство. Даже сквозь непроницаемую тишину в моей голове пробирается тень сомнения. Почему он спрашивает? Почему ему не все равно? Неужели это ревность мелькнула в его глазах? Простое любопытство? Или что-то другое? Для меня всегда было просто читать других людей, с ним это невозможно. Неужели так обычные люди общаются друг с другом: видят только лица, фасад, и ничего больше?

Он слишком хорошо меня чувствует, потому что тут же сворачивает разговоры про Уэсли и продолжает окутывать меня тишиной и сладкими поцелуями. Затем увлекает в свой темный закуток. Его прикосновения слишком нежны, слишком осторожны. Не обращая внимания на боль в ребрах, я с силой притягиваю его к себе. Целую его, растворяясь в тишине его прикосновений и наслаждаясь тем, что могу избавиться от ненужных мыслей, жарче прижимаясь к нему и целуя его более упоительно. Эта власть над ситуацией меня окрыляет.