Тубурская игра - Макс Фрай

Я просто летал. Знал, что теперь могу увидеть все моря, все горы, все страны и города этого Мира и прочих миров, чем они хуже. Появятся перед моим взором как миленькие, стоит только их позвать. Но зрелища я откладывал на потом — далекое и, несомненно, сладостное. Сейчас мне с лихвой хватало самого процесса бытия – совершенно естественного для ветра, абсолютно невозможного для почти забытого, но все еще живого человека Нумминориха Куты. И потому невообразимо прекрасного для их бесконечной суммы, которой являлся я.

Однажды я увидел флюгер.

То есть я теперь знаю, что увидел именно флюгер. А ветер, которым я стал, понятия не имел, что это такое. Ничего удивительного, он был молодым ветром, совсем неопытным, еще ни разу не долетавшим до построенных людьми городов, и флюгеров никогда не встречал. А информация, которой владел Нумминорих Кута, нюхач из Ехо, Тайный Сыщик и прочая, и прочая, была задвинута в такие далекие и темные глубины сознания, что проще весь мир заново сочинить, чем вспомнить, как устроен уже существующий.

Поэтому флюгер в форме стрелы, венчающий высоченный столб, торчащий прямо из моря, я назвал про себя «эта замечательная штука». «Эту замечательную штуку» можно было вертеть и крутить в разные стороны то медленно, то быстро. Зато унести ее с собой не получалось, очень уж прочно закрепили ее на столбе, а я был не слишком сильным ветром, не бурей, тем более не смерчем, способным утащить все, что покажется подходящей добычей. Флюгер двигался и одновременно оставался на месте, чутко повиновался каждому моему дуновению, но не желал становиться моим целиком. Ветер, которым я стал, видел такое впервые и был совершенно зачарован.

А я – что я. Я спал.

Я спал и тогда, когда ветер, которым я был, нанизал на стрелу свое ветреное сердце и засвистел, захохотал от веселого, щекотного блаженства. Что для человека смерть, для ветра – просто еще одно удовольствие; впрочем, острее прочих. Настолько острее, что хочется длить его и длить, даже когда металлическая стрела начинает шевелиться внутри тебя уже по собственной воле, громко, неприятно скрежеща, даже когда скрежет превращается в крик, даже когда крик распадается на слова. И только когда смысл слов внезапно становится тебе понятен, опомнившись, пускаешься наутек. Вернее, пытаешься убежать. Но уже не получается.

— Нумминорих! Ты что творишь, засранец хренов, мать твою через коромысло?!

Ну, честно говоря, я очень приблизительно воспроизвожу то, что услышал в свой адрес. Потому что, во-первых, не понял больше половины прозвучавших ругательств, хоть и считал себя когда-то крупным специалистом в этой области, даже научную работу написал. А во-вторых, те, что я все-таки понял, повторить в вашем присутствии не решусь. Хотя бы потому, что – и это уже в-третьих! – Максу, возможно, будет неловко, если вы узнаете, в каких именно выражениях он доходчиво объяснял мне, что я порой бываю подвержен некоторым заблуждениям.

Потому что это, безусловно, был сэр Макс, а не какое-нибудь дурацкое сонное наваждение. Нюхача не проведешь. К тому же я несколько раз проверил подлинность этого видения — как только пришел в себя и убедился, что снова заключен в человеческое тело. И не потому, что помнил о коварстве сонных наваждений. А просто никак не мог поверить, что сэр Макс действительно способен так ругаться. Я сейчас имею в виду даже не его лексикон, а ярость, которую он вкладывал в каждое свое слово.

Внезапно он успокоился. Приветливо улыбнулся и отер рукавом пот со лба — кажется, машинально. Сказал:

— Ну, хвала Магистрам, очухался.

То же самое я подумал о нем самом. Но промолчал. Решил, надо сперва понять, что происходит, а уже потом говорить. Вполне может статься, я таких дел наворотил, что лучше теперь вообще всю жизнь помалкивать. Вроде бы мы только что вернулись из Ави; там у нас все было в порядке, я точно помню, а сейчас я просто спал... Или нет? Впрочем, во сне тоже можно натворить бед, особенно когда только начал всерьез учиться Очевидной Магии, и сразу в таких объемах, что ум за разум заходит.

Ладно. Во всяком случае, Макс меня разбудил. И больше не ругается. Так что, наверное, ничего по-настоящему страшного не случилось.

— Знаешь, что особенно прекрасно? – спросил он. И, не дожидаясь моего ответа, продолжил: — Ты точно такой же идиот, как я. То есть крыша у тебя обычно едет примерно в том же направлении. И чтобы понять, в какую беду ты попал, достаточно прикинуть, что могло бы в аналогичной ситуации случиться со мной самим. А потом умножить на сто – ты все-таки гораздо храбрее.

Я слушал его, чувствуя, как рот мой распахивается все шире – совершенно самостоятельно. Никакой управы на него нет.

— А для того чтобы тебя поймать, надо просто подумать, на что купился бы я. И дать честный ответ, не приукрашивая при этом собственные умственные способности: да на любую дурацкую погремушку, с которой можно увлеченно играть. Но что по-настоящему замечательно — для приведения тебя в чувство достаточно обыкновенной подзаборной брани. Дело, понятно, не в самой ругани, а в том, что ты не ожидал от меня подобного поведения. Думал, я никогда не сержусь по-настоящему, да?

— Ну, в общем, да, — подтвердил я и поразился звучанию собственного голоса. Совсем от него отвык, как будто сто лет молчал. – Слушай, а что случилось-то?

— А это тебе виднее, — усмехнулся он. – Я – так, мимо проходил. Если вспомнишь, расскажи, мне тоже интересно.

Я попробовал вспомнить, но это было очень трудно. Мысли разбегались, внимание рассеивалось, а когда мне удавалось его более-менее собрать, тут же отвлекалось на что-то другое. Например, на осмотр помещения, где мы сидели. Какой-то полутемный трактир; мне показалось, довольно неуютный, в основном из-за запахов – пахло как будто едой, но незнакомой и, похоже, не слишком съедобной. То есть вряд ли я от нее вот так сразу умер бы, зато захворал бы наверняка. Впрочем, пока я был в безопасности: на нашем столе стояла всего одна чашка, и она явно принадлежала Максу, который, хвала Магистрам, не порывался со мной делиться.

Это было хорошо. А все остальное – не очень. Хотя бы потому, что я не узнавал это место. И вспомнить, как сюда попал, не мог. Зато вспомнил кое-что другое и так обрадовался, что чуть со стула не свалился.

— Так ты уже вернулся? – спросил я. – Все-таки удрал из Тихого Города? Так и знал, что ты быстро удерешь!

— Спасибо, — усмехнулся он. – Приятно слышать, что в тебя так верят. Я вроде бы действительно оттуда удрал. Если, конечно, не померещилось. Но не вернулся. В смысле, не в Ехо. Это не... В общем, все сложно. Но я жив и здоров. Вернее, скоро буду здоров. Однако жив уже прямо сейчас. И ты тоже. Мы, следовательно, большие молодцы. А ты давай вспоминай свои приключения, пока я тут. Без меня будет гораздо труднее. А я сейчас не самый надежный товарищ. Вот спадет у меня жар под утро – и привет, кукуй тут один.

— Как это «жар спадет»?

Я ушам своим не верил. И вообще ничего не понимал. Но очень надеялся, что Макс меня разыгрывает. От человека, который только что так виртуозно ругался, а потом обратил все в шутку, чего угодно можно ожидать.